Кристина Коноплева

Жизнь

       Пробирает до слез эта песня,

       Языка хоть не знаю вполне.

       С одинокою скрипкою вместе

       О любви говорит шансонье.

       Научись, друг красивый и смелый,

       Отличать правду жизни и ложь.

       Посмотри: жизнь - цветок черно-белый,

       А по сути своей - память-нож.

       И к закату - безжизненный камень…

       Пожелтевший, засохший листок.

       Поминальной свечи грустный пламень,

       К небесам заповедным мосток.

       Но пока под звездой ты счастливой,

       И обласкан весенней судьбой,

       Зацелуй жарко губы любимой

       Колокольный не слушая бой.

Ночь

Таинственна ночь и прекрасна

Чарующим взглядом луны.

Люблю тебя нежно и страстно

На узкой кровати тюрьмы.

Сбываются лунные грезы...

Летим же скорее домой…

Сплетенные алые розы

Наутро отыщет конвой.

Леди с железным сердцем

Стальные нервы, хребет из меди,

Свинцовое сердце в железных леди.

В глазах – сатанинские пляшут огни…

Циничны, остры и жестоки они.

Надменные взгляды стрелою разят -

И брызжет повсюду губительный яд.

Рожденным колоть – ласкать не дано…

Шипя, зеленеет в бокале вино…

Не светлый ангел, не звезды, не бог –

Зловещий дух им родиться помог.

Рожденным ржаветь – любить не дано…

Погасла свеча… Крест потерян давно…

Встреча с сыном

Окутали небо метели,

Смеются алмазные ели,

В сапфирах простор голубой...

Белеют дома под луной.

Пьянит аромат свежей хвои.

Сидят у искусственной двое.

Отец видит сына раз в год,

А жизнь незаметно идет.

Охваченный встречи огнем,

Сегодня он станет конем.

Взъерошенной птицей смешной,

Кудахча, бросается в бой.

Ушедших забав не вернуть...

Вздохнув, конь торопится в путь.

Пьянит аромат свежей хвои.

Молчат у искусственной двое.

Посиди еще, милый...

Посиди еще, милый, со мной:

Я люблю, но сказать не умею.

Говорит душа нежно с душой,

Я словами вмешаться не смею.

И своей, я прошу, не мешай,

Восхитительней нету картины…

Ведь поющие души - есть рай…

Все влюбленные - с Богом едины.

Легкокрылая, доброй рукой

Красота наше счастье разбудит.

И войдем в дивный мир на постой.

Искупленьем - любовь наша будет.

Через сто солнц

        О том, что на днях в наше женское общежитие прибудет первая группа молодых китайских рабочих шэньянского завода нормалей – говорили на всех девяти этажах общаги.

       Самые юные и жизнерадостные – с интересом и нескрываемым восторгом, более серьезные и опытные – с недоумением и тревогой…

       Что и говорить: жизнь в заводском общежитии для многих из нас, работающих не в заводской системе, и так была крайне непрочной, а сейчас, с приездом китайцев, становилась и вовсе неопределенной, и означала в лучшем случае переселение и уплотнение, в худшем – безоговорочное выселение…

       Спешно высвобождались три верхних этажа, и поговаривали, что будут освобождать еще два…

       Суетилась и нервничала комендант, злились и ссорились с ней девчонки… А китайцы тем временем проезжали через чудесные леса Сибири, любуясь красотой русской природы…

       Они провели в пути целых шесть суток, и когда, наконец, прибыли в Магнитогорск, их встретил крепко спящий город.

       Приезд китайцев в Магнитку почти совпал по времени с неудавшимся переворотом в России, с августовским путчем 1991 года…

       Итак, свершилось… Хотели девчата того или нет, а китайцы все же приехали… Вели они себя скромно и доброжелательно, были простодушны и веселы… И постепенно все стали к ним привыкать.

       – Здравствуйте, – догоняя меня, неповторимым акцентом сказал веселый, пухленький китаец, сияя черными раскосыми глазами. На плече у него висел фотоаппарат.

       – Здравствуйте, – спокойно ответила я.

       – Цяо, – улыбнулся он, указывая на себя. Я не поняла: то ли Чао, то ли Джао.

       – Цяо, Цяо, – повторил он, ударяя себя в грудь…

       – Неужели так сложно?! – говорили его удивленные горящие глаза.

       – Чяо, – понятливо кивнула я и сказала: Валентина. Но видя, что он растерялся, пояснила: Ва – ля…

       – Валиа! – радостно закивал он… – Валиа – и протянул мне свой фотоаппарат. Я отрицательно покачала головой. Тогда он предложил мне конфеты.

       – Солнце! – твердила я, отчаиваясь, что он не понимает… Я нарисовала солнце, несколько солнц в один ряд – и он, наконец, понял, что солнце означает следующий день, а количество солнц – количество последующих дней… Луна же означала вечер… Тогда Цяо, смеясь, достал из широкого кармана большие часы с цепочкой и пальцем провел круги по циферблату. Два круга означали сутки, и видя, что я понимаю, он искренне обрадовался и весело закивал головой…

       Цяо очень любил фотографировать. Он фотографировал случайных прохожих и общежитие, техничек и вахтерш, зимний уральский пейзаж и дымящие заводские трубы. И вскоре у него собралась огромная коллекция фотопортретов и фотоэтюдов.

       Особенно Цяо нравились русские детишки – голубоглазые, златоволосые. Он не мог спокойно пройти мимо такого ребенка, чтобы не улыбнуться ему и не угостить жвачкой или конфетой. Ребятишки же в ответ с удовольствием позировали и сияли от счастья, получая фотографии. И порой трудно было определить, кто из них более счастлив...

       Мы фотографировались на память под городскими Курантами и у Первой палатки – памятника первостроителям Магнитки, в Парке ветеранов, на веселых аттракционах… А сколько было смеха и шуток, когда его друг Лио пытался сфотографировать нас во время движения «чертова» колеса!..

       Когда появлялся Лио – исчезали мы с Цяо, когда же на мгновенье появлялись мы – «чертово» колесо прятало от нас Лио… Однако он все же изловчился нас сфотографировать…

       Странное дело: совершенно не зная языка друг друга, за исключением нескольких фраз, разговаривая языком мимики, жестов и рисунков, мы прекрасно понимали друг друга и практически могли говорить о чем угодно…

       В воскресенье Цяо пригласил меня в кинотеатр «Современник», на американский фильм. Мы шли по мокрому блестящему асфальту под одним зонтом и улыбались прохожим.

       Я готовила Цяо к предстоящему экзамену по русскому языку и очень радовалась его успехам. Он пытался обучить меня китайскому языку. Мы оба очень старались, гордясь каждым новым выученным словом.

       Я предупредила Цяо, что через два Солнца уезжаю из общежития. Он понимающе кивнул и молча нарисовал пышную елку, а над ней вывел: 1992, 3/2.

       Я знала: это был Новый год по китайскому календарю, всенародный праздник весны, и я понимала, что Цяо приглашает меня встретить с ним этот прекрасный праздник… Я быстро посчитала оставшиеся дни – получилось ровно сто солнц.

       – Через сто солнц, – улыбнулась я, согласно кивнув головой.

       Цяо вышел, не прощаясь, и вскоре вернулся с ниточкой нежных перламутрово-розовых жемчужин, похожих на крупные рисинки. Он попросил меня надеть их, но я отказалась наотрез, простившись с ним до третьего февраля… Не подозревая, что навсегда…

       Неожиданно для всех и самого себя Цяо вынужден был срочно вернуться в Китай. Мне никто так и не сумел толком объяснить, что же все-таки с ним произошло. Ходили слухи, что это был несчастный случай на работе. Он уехал в Шэньян тридцатого января, буквально за три солнца до восточного Нового года, и я потеряла единственного в ту пору человека, искренне называвшего меня сестрой. Цяо уехал, оставив светлые, чистые воспоминания и кучу веселых, забавных фотографий…

       Интересно, что думали о нашей дружбе окружающие? Верили ли они в ее чистоту, понимали ли ее неповторимость?..

       Впрочем, какое мне теперь до этого дело?..