Екатерина Жданова

Пёстренькое яичко

     Жили были две птички, соечки. Он и она, муж и жена. И так они хорошо жили, так друг друга любили, что однажды утром взяли – да и начали строить гнездо.   Работают дружно, весело, прутик к прутику кладут, соломинку к соломинке. Да еще шутят на лету, посмеиваются, будто и не трудятся они вовсе, а играют. Гнездышко хорошее у них получается, удобное, просторное. И местечко для него соечки себе  выбрали и уютное, и укромное, - на красивой еловой ветке.

         Смотрела, смотрела из зарослей тростника на чужое счастье Бабка-Выпь и завидовала черной завистью. Сидит, насупилась, пасьянс раскладывает и соек на чем свет стоит ругает. Все ей не так, не то: и гнездо-то у них плохое, щелявое, и приладили его криво-косо, ненадежно, и жена-то Соечка вовсе собой и не хороша. И что он в ней нашел-то в худосочной, этот недотепа?

-         А сама –то, сама! – стыдили ее соседки коноплянки,-  Дряхлая, сутулая, - к старости уж и поумнеть пора, да где там. Старика-то  своего со свету сжила давно, дети от твоего нытья да капризов по миру разлетелись кто куда. От скуки маешься?

       Вот вечером, как стемнеет, закусит Выпь соленым головастиком горькую,  и завоет, как бык на всю округу диким голосом. Тут уж все во сне вздрагивают, не только птицы, но и звери.

   А Заяц в норе зайчихе сказал, ворочаясь с боку на бок:

-         Опять наша Выпивоха дурит. Нашла б она себе пару что ли. Или  занялась бы чем-нибудь. А хоть бы за нашими зайчатами присматривала, все дело. Вот были б у нее внуки, некогда ей было бы на луну выть. Надо с Кукушкой поговорить-посоветоваться. Она многих люди вывела. Пусть подкинет ей пестренькое яичко.

Сказано-сделано.

    И вот, летела как-то по лесу Кукушка. Глядь - Выпь на кочке стоит на одной ноге, задумчивая такая, медитирует. Плюнет и круги на воде считает.

- Ба-буль! Ба-буль! – кричит  ей Кукушка,- куда тебе яичко снести? Ну ка, подставляй гнездо!

-  Кышь пошла, вертихвостка! Я тебе снесу! – замахала крыльями старуха. – Мне и одной-то в гнезде тесно!

     И вдруг она вспомнила про соек и решила злую шутку с ними сыграть. А соечек как раз дома не было, они улетели за овечьей шерсткой, чтобы выстлать ею донышко гнезда и  мягкие постельки себе сделать.

  -Постой, погоди, Кукушечка, я передумала. – замахала лысыми крыльями Выпь,- Во-о-н мое гнездо на еловой ветке, видишь? Клади милая, клади туда свое яйцо. Уж я высижу, уж я вынянчу твою деточку, будь покойна.

    Обрадовалась Кукушка, что у ее деток таоке хорошенькое гнездышко будет. Села она в гнездо соечек, посидела и упорхнула. А пестренькое яичко-то и осталось.

  Вернулись вечером сойки из деревни, глядь - яичко!

 - Чьё это? Чьё? Чьё яичко? – кричали они  на весь лес.  Никто не отозвался. Никто свое яичко не признал.

-  Ну, значит, наше. Поздравляю тебя, жена!

- И я тебя, муженек! Хорошее какое яичко, красивое, в модную мелкую крапинку! Я давно такое хотела, милый!

    Рассмеялись они, обнялись, и решили: так тому и быть.

 Стала Мама-Соечка яичко насиживать. И зажили они лучше прежнего.

      А Бабка-Выпь старая, от беззвучного хохота трясется в осоке, крылья сухие потирает, победу свою отмечает.

-  Посмотрим, как вы  запоете, голубчики, когда у вас урод вылупится – ни в мать, ни в отца, а в проезжа молодца! А-ха-ха!

   Пришло время, скорлупка треснула и на свет появился птенчик.

- Какой хорошенький! Дороой, посмотри, как он похож на тебя клювиком! А глаза! А пушок на головке, как у меня в детстве! Ах ты мой хороший, - от счастья мама-соечка вся светилась,  папа и слов не находил от гордости, только улыбался про себя загадочно. Он важно прохаживался по ветке и получал от соседей поздравления.

    Птенчик всем очень нравился. И пригожий, и крупненький, и здоровенький. Только горбатая Выпь не унималась, все бурчала мрачно:

 -  Рано радуетесь, простофили, вот посмотрим, как вы запляшете, когда этот Кукушонок начнет и своего требовать.

  И вправду, Птенчик рос и все время просил есть.

- Ням-ням! Ням-ням-ням-ням-ням! Ещё- ещё-ещё! Ну?

   И хоть сойки очень уставали, но все эти хлопоты были им в радость. Папа от нежности над сыночком аж заходился:

- Утю-тю, мой мальчик! Я сейчас передохну и снова полечу тебе за вкусненькой накой. Ну, что тебе поймать? Мушку? Или бабочку? Дорогая, посмотри, как он забавно ротик разевает, какой отменный аппетитик у нас. Вон какое пузико наел наш ангелочек! Ути-пути, маленький.

- Конечно, милый, он же растет прямо на глазах! Скоро будем учить его летать! Красота! Покажем ему целый мир! Вместе полетим на озеро, потом научим его строить гнездышко.Эх, летит времечко, летит...

    А Кукушонок уже лапками от нетерпения стучит, крылышками бьет, и требовательно так:

-        Жрать хочу, дайте жрать-жрать-жрать жрать-жрать!

Папа почесал в затылке и сказал задумчиво:

-   Вот только манеры у нашего сыночка не очень... В кого бы это? Выпь-горбунья услыхала разговор  и зашамкала авторитетно:

- Ясно в кого. Яблочко от яблоньки недалеко падает. Это в троюродную тетю, точно. Я знаю. Помню, была у вас одна такая непутевая дальняя родственница, скандалистка.

   А папа заслонил собой гнездо с женой и Кукушонком.Грудь вперед и заявляет, подбочась:

- Зачем в тетю? Я и сам, когда был подростком, орлом смотрел, гоголем ходил. Да уж! И ничего! Как видите, вырос порядочной птицей. Это у нашего сынка переходный возраст так проявляется. Это естественно. У всех так бывает. А вы, бабушка, лучше бы своими внуками занимались, а в чужие гнёзда носа не совали бы!

- Да вы!... Да я!... Да если б не я!..- задохнулась Выпь и поперхнулась злым словом. Пошла в свою осоку, -ну,-думает,-я вам это припомню. Ишь, защитник-дуралей. Дай только срок. Я тебе глаза –то открою, света белого не взвидишь. И затаилась на время.

    Соседи жаловаться стали родителям частенько.Уж больно Кукушонок хулиганистым рос. А соечкам все нипочем. Что бы он не натворил у папы и мамы готово оправдание. Сынок гнездо поломал - ничего, починим. Сынок желудями в белок из гнезда кидался- ну, уж простите его, он больше так не будет.Он еще маленький у нас! Малыш плохими словами сверху взрослых обзывает-это он не со зла. Он просто услышал где-то, вот и повторяет, как попугай. Он даже не знает, что они означают. Вот как они его любили. И, не смотря ни на что, вместе счастливы были.

    Лопнуло терпенье у Бабки-Выпи. Взяла она гостинцев и пошла к Кукушонку, глаза открывать, пока соечки по делам из дома улетели.

   Бабка вошла, уселась за стол, поставила на стол свои склянки с вареньями -квашеньями и завыла с порога:

  - Сиротиночка ты моя-а-а! Значит так. Слухай сюды. Ты им не родной. Мать твоя – Кукушка. И ты им ничего не должен. Ничему тебе учиться у них не надо, лишнее это. Ты свободная птица, никто тебе не указ. Понял?

   И фотографию родной матери Кукушонку показала. Анфас и в профиль. Посидели они, поговорили. И узнал птенчик, какие эти его приемные родители не порядочные на самом деле. Наврала, оболгала  Бабка-выпь соечек, а потом пошла домой и спать завалилась с чувством исполненного долга.

   А птенчик задумался. И с толго самого дня стал он скрытен и замкнут. За советом или просто поболтать теперь Кукушоночек  бежал к Бабке-Выпи. Сдружились они очень. А соечки и не против. Любят его пуще прежнего.  

    Прошло еще какое-то время.  Как-то утром Кукушонок встал на край гнезда, расправил крылья, потряс хвостиком, лапки напружинил и...

-  Эй! Сынок! – вскинулись испуганные родители, - Стой! Куда ты?

- Какой я Вам сынок, папаша? Во-первых,  я девочка. Во-вторых, я кукушка. А в-третьих, не ваше дело.И нечего мне тут вопросы дурацкие задавать. Вы мне никто. Вот моя мать!  И фотографию им в нос Кукушкину сунула.

   Заплакали тут сойки, бросились перед Кукушонком на колени, плачут:

- Не бросай нас! Пожалей нас! Мы так тебя любим! Мы не сможем без тебя жить!

- Ладно, не нойте. Мне у вас нравится. Я поживу у вас, пока что, так и быть. Тол ко кормите получше.

   А время-то идет. Все птенчики у других родителей уже сами себе мошек ловят. Только их кукушоночек весь день деньской в постельке валяется. Бедные соечки туда-сюда,туда-сюда носятся, кормят, кормят,  а все не впрок. Как с утра свой клюв кукушиный распахнет,так целый день мнёт-уминает: завтрак,обед, ужин. А вечером шасть из гнезда-только ее и видели. Утром шмыг в свой уголок - спать. Все молчком, молчком. И  слова ей не скажи.

Вот Сойка-папа и говорит однажды:

   - Деточка.  Ты только и умеешь, что кушать, да спать, спать да кушать. Мы устали тебя кормить, нам бы отдохнуть уже. Мы больше так не можем. Надо тебе самой учиться ловить мошек, детка.

А она в ответ:

 -  Вы что, родители, совсем ку-ку? Я еще маленькая. Вы обязаны меня кормить, пока я не вырасту. А не будете, я найду на вас управу. Нет такого закона, чтоб сирот голодом морить!

- Тогда начинай учиться вить  гнездышки...

    Не успел ей папа договорить, как Кукушка вскочила и вылетела вон. Искали соечки ее, искали,  звать и ждать устали. Пропала.

   Вот, как-то ночью спит Зайцы, обнявшись со своей Зайчихой, вдруг слышат плачь и вой страшный.

- Что такое?- думают. Прислушались - ну так и есть, Выпь рыдает, убивается.

-  Пойдем, чтоль, Зайка, посмотрим, а? Может, что у нее стряслось, может, помощь нужна?

- Ну, пошли.

  Прибегают они, а там уже звери лесные собрались, судачат, перешептываются, головами качают - что такое? А Бабка-Выпь рыдает, клюв подолом утирает, соечек ругает:

-        Это все она, приемная ваша. Вот, говорит, улетаю навсегда, отблагодарить тебя хочу. Ты одна была права, мне глаза открыла, оставляю тебе, мол,  самое дорогое. Я и не подумала тогда худого-то.  Просыпаюсь ночью по нужде, а у меня... Ой, го-о-оре мне-е-е! Под животом два пестреньких яичка. В кра-а-пинку-у! Что ж я делать теперь  с ними буду! Ой, внучатки мои, сиротиночки-и-и!

   Как начали тут звери и птицы хохотать! А Заяц говорит:

- Пришел конец ночным кошмарам, тишина теперь воцарится в лесу! Некогда теперь  Бабке – Выпи будет дурью маяться. Не бойся, бабуля, ты справишься!

Закружились тут звери – птицы в хороводе, пляшут и поют:

- Зреют на осинке сладки апельсинки! Зреют на осинке сладки апельсинки! Ха-ха-ха!  Ай да Кукушка! Вот молодец!

Тут Заяц  как цыкнет на них:

-         Тихо! Ну, зачем вы так? Нехорошо. У Бабули-Выпи радость, детки скоро будут.

А  Мама и Папа сойки стоят, глаз поднять не смеют. Стыдно им за дочь свою приемную. Папа Сойка вздохнул и говорит:

- Мы готовы взять к себе пестренькие яички. Будут у нас приемные внучатки.

   А мудрый Заяц им и отвечает:

 - Тс-с-с! Тихо. Пора вам, и отдохнуть. У вас скоро и свои детки появятся. А одинокой Бабке Выпи сейчас очень  нужны  кукушатки. Вы, не плачте, соечки, не горюйте. Вы вырастили прекрасную Кукушку. Посмотрите, сколько радости, любви, нежной заботы приносит она одиноким птицам.

И наступил с тех пор в лесу мир  и покой.

    А Кукушка- горемыка, так и летает, летает по свету, подкидвывает в чужие дома пестренькие яички. Ни деток у нее, ни мамы с папой, ни гнезда, ни доброго имени. Её не судить, а пожалеть нужно. Вам так не кажется?

Калач, кирпич и саечка    

   Чего только не было в пекарне на углу бульвара: сладкие плюшки,  пирожки с начинкой, батоны всех сортов и размеров...Они тесно лежали на полках маленькой булочной и хвалились друг перед дружкой, ведь каждый считал себя благороднее, мягче и пышнее.

-  Я, - говорит горделиво Сдоба, булка сладкая, праздничная, из богатого теста выпечена. Да во мне столько сливочного масла, что если бы все батоны магазина взять, да и пустить на  бутерброды, и то его пошло бы куда меньше. А ванили-то во мне, ванили! Чувствуете, какая я ароматная? То-то! Не вам чета.

- Мн-м, я не согласен. Во мне, хлебе Рижском, специй естъ много болше. Это я естъ самый хорош и самый душист хлеб в мире. Что белый хлеб? Ничего! В вас просто пекар забыл положитъ тмин. Вот у нас, в Приибалтыке...

-  Но, позвольте! –важно окинул его взглядом длинный французский Багет,-  вы, Рижский, неприлично грязного цвета. И вы, совершено не возможны с сыром и джемом. Вашим тмином можно испотрить вкус любого блюда, будь то паштет фуа-гра, жюльен или котлетка де-валяй. Взгляните на меня: вот я и впрямь совершенство. Настоящий хлеб должен быть длинным, как я,  батоном с хрустящей корочкой. Как у меня. А у вас? У вас, у всех, есть у вас корочка? Покажите мне ее. Ну? Нету!

- Э, слушай, ты что, такой горячий, да?! Как бешеный конь, слушай. Зачем других обижаещь? – заговорил кто-то сверху. - Что эта за фуа-гра - шмуагра такой? Какой-такой Жюльен-Шмульен? Это еда что ли такой для больных? Я, Лаваш, не потэрплю в присутствии милых женщин никаких таких слов, понимаешь.

   Лаваш самодовольно подбоченился и скосил глаза на полку с булками, где  Хала и Пита прыскали со смеху.

- Да-да-да, - сказала Пита,- все верно. К шашлыку и хашу  лучше нас с Лавашиком не найти. В нас и мясо, и зелень заворачивают. У нас дома, на Ближнем Востоке и Кавказе, мы универсальны. Я вот, например,  -  с секретом! У меня есть кармашек внутри, куда можно положить любую начинку, даже салатик. А самое главное между нами различие - это то, что нас люди руками  ломают и кушают, а не режут, как поросят. И они все вместе отвернулись с брезгливыми минами.

- А у нас, на Украине, меня-Паляницу люди что на вышитом рушнике на середок стола ложуть, на самое почетное место! Я белее и мягче и Рижского, и Багета, и Лаваша,  и Халы с Питой.

- Что? Вы видели? Нет, вы видели: Лопни мои глаза. Я – вам не просто плетенка с маком. Я – хала, праздничный еврейский хлеб! Булки, и вы все тут. Вы вообще слыхали  за исход евреев из Египта? Таки я вам расскажу.  Евреи чтут субботу, чтоб вы знали. Работать у евреев в субботу смертный грех.Таки вот, Бог сорок лет кормил свой народ в пустыне небесным хлебом – манной. И чтобы не работать в праздник, не нарушать древний закон, накануне в пятницу манны собирали сразу на два дня. Видите, я из двух кусков теста? Таки это и за пятницу, и за субботу.  Я, Хала,  прообраз манны небесной. Я самая важная в этом магазине. И все.

 -  Я не праздничный, и не заграничный А я, ребята, знаете какой? 

- Нет, а какой ты? – встрепенулись все булки.

- Тертый. И с ручкой. А знаете, зачем мне эта ручка?

- Зачем?

- Да то-то и оно, что она никому не нужна! Ведь, её не едят, её выкидывают.

- Не может этого быть! Как так?- воскликнули разом Кирпич и Саечка.

- Очень просто. К примеру - строят храм. Кипит работа, только успевай бревна такскать, месить цемент. Времени у работяг в обрез, иной раз некогда ему рук помыть, а поесть не мешало бы.  Вот овыдастся свободная минутка, купит он у разносчика калач за грошик,  мякиш съест, кваском запьет, а ручечку голубям скормит. Так что вот: калач -  старинный русский хлеб. Исторический.

- Ай да Калач! Ай да скромник! - воскликнули в один голос Лаваш, Кирпич и Саечка. - А Тёртым-то кто тебя прозвал?

- Все очень просто. Взгляните-ка на мои бока, видите, я мукой обсыпан весь? Это не спроста. Если вдруг я по неосторожности упаду, испачкаюсь, меня надо просто отереть. Вся земелька с меня месте с мукой осыплется и снова я чист. Вот и прозвали меня тертым. Я нигде не пропаду, всем нужен и везде любим.

- Да, не прост, не прост наш Калачик оказался. А я наоборот – проще не бывает. Но в этом –то вся суть! И еще в том, что я черна тебе не обидно, что тебя так грубо прозвали – кирпич? – спросили Сдоба

- Да кирпич я и есть кирпич.Это специально так придумано. Я самый дешевый и самый нужный людям хлеб. А бывали времена, я стоил на вес золота.Только тссс! Секрет! Все равно эти не поверят.- Кирпич кивнул в сторону полок с модными булками. -  И чтобы побольше хлеба вошло в машину мы, буханочки, тесно-тесно друг к дружке прижмемся и едем бок-о-бок к людям. Нас грузовики везут далеко-далеко. А как нам радуются! О, ведь за обеденным столом  черный хлеб и с борщом, и с ушицей, и сальцем, и с селедочкой. М-м-м! Куда им, иноземным хлебам до меня, черняшки! А сухарики из нас к пиву- м-м-м-! Объедение!

- Ребята! Я горжусь вами! - сказала Саечка.

- Да ты у нас тоже умница и красавица. Если б не ты, с чем бы студенты в столовой винегрет лопали? Ты и  маленькая, и  беленькая, и...

- И самая крутая из вас! Да-да! Я из теста самого крутого замеса, из муки самого высшего качества! Не хуже других.

     Вечером все полки опустели. Хлеб раскупили.

В зале магазина остались только усталая Касса и шустрая Швабра. Касса заряжалась бумажными рулончиками на завтрашний день, а Швабра наводила порядок.

-  Вы заметили, уважаемая Швабра, что Калачи, Батоны,черные Кирпичики покупатели смели первыми.  Потом уж Сайки расхватали школьницы. Халу после обеда взяла седая учительница. Уж и так ее вертела и сяк ну, очень привередливая старушка попалась.

- Это точно, дорогая Касса. А Багет?

- Багет приглянулся господину в драповом пальто, с портфелем. Я пробиваю, а сама смотрю, смеюсь: как он в него поместится, в портфель-то? Сдоба - эту купила молодая дама на острых шпильках в кокетливой шляпке.

- Ну, а Рижский?

- Не залежался. Попал в лапы длинному непонятному существу с зелено-красным ирокезом, с кольцом в носу и проводами по всему телу.

- Вот повезло-то!- взвигнула Швабра и скпипуче заквохтала. -Думаю я про этот их вечный спор, - кто вкуснее, кто важнее. Столько сил вложено, неужели все прахом? Утром завтра опять, вот, выложат свежий хлеб и начнется. Кто лучше, да кто важней.

- Так кто же по вашему, уважаемая Швабра?

- Я так вам скажу. Крошки от них - у всех одинаковые, пшеничные, ржаные. Все хлеб. Людскими руками на русской земле выращенный. И покупают этот хлеб русские люди. Не в Риге, не в Париже, а в нашем магазине. 

     Вот что важно, дорогая Касса!