Анна Поршнева

Домовушка

1.      Домовушка и дом

Вступление. 1979г, 2008г.

Бабушкин дом стоял на окраине села. Дальше - только общественная баня, лесопилка справа, заливные луга и поля слева, и еще дальше холодная полноводная северная река. Вода в ней всегда отливает холодной сталью, даже в самые жаркие летние дни. Во времена моего детства летом по реке сплавляли лес. Объяснять это тем, кто видел, - пустая трата времени; тем, кто не видел, - пустая трата слов. За рекой - полузаброшенная деревня, на задворки которой наступал лес.

Однажды весна пришла на русский север особенно поздно, так что в июне, когда я уже приехала к бабушке, только-только стали открываться молодые листья. В лесу было голодно, и голод погнал кабанов из леса через реку на поля молодого овса. Стадо диких хряков вволю напировалось на совхозных угодьях, и почуяв запах домашней еды, а возможно, и домашних свинок, ринулось в село. Все это случилось довольно рано утром, когда село едва оживало, так что жители успели только запереться в домах. Телефонов тогда было очень мало, и в основном, в учреждениях, куда люди просто не могли добраться. Пока кабаны носились по улицам, разоряли огороды и подрывались под сараи с отчаянно визжавшими хавроньями и блеющими овцами, собаки схоронились под домами, а местные мужики (все, как один, охотники и владельцы ружей) независимо друг от друга решили наплевать на отсутствие соответствующих разрешений и законы о браконьерстве. Взяли они свои ружья, и постреляли кабанов.

Инстанции всех уровней высоты закрыли глаза поплотнее, мясо диких свинов хотели было пустить в продажу, да на вкус оно оказалось невероятно противным (гон все-таки). Так что, несмотря на жуткий продовольственный дефицит, тела собрали, свалили в огромную, вырытую бульдозером, яму, подожгли, а потом закопали.

Собакам тогда удалось спастись.

А вот сейчас в селе собак почти не осталось - волки вытаскали. Прошлой зимой у моей двоюродной сестры (дочери моего непутевого и, увы, уже несколько лет покойного дяди) прямо с крыльца утащили лайку. Та успела только взвизгнуть.

Нет, ружья у мужиков в домах по-прежнему есть. Только это не прежние непутевые, но ладные архангельские мужики.

Это уже негодящие мужичонки. Против волков им не встать.

1982

"В-з-з-з," - поет веретено, "В-з-з-з", - сухие пальцы сучат нитку, привычно отделяя катышки непрочесанной шерсти, сухие пальцы управляют веретеном, то заставляя его взлететь вверх по нитке, то спуская до самого пола. Круглые бока толстеют на глазах, серая пестрая нитка наматывается по диагонали, потом крест-накрест, потом опять по диагонали, но уже слева направо...

Домовушка сидит за устьем и сонно следит, как Анфимовна прядет. Анфимовна уже стара, но Домовушка много старше. Она помнит Анфимовнину мать, и ее мать, и мать той, и другие избы помнит Домовушка, другие земли, откуда ее привезли много поколений назад. Много веков шмыгает она среди пыли и паутины, суетливая маленькая вроде-как-старушка, серая, неприметная, а дом без неё – не дом. Так - изба, набитая кучей непонятных бездельных предметов.

- Конь боевой в походной амуниции-и-и-и-и

  Стоит и ржет, когой-то ждет.

 - поет Анфимовна. Это песня Петруши, он завез ее на село с какого-то слета комсомольских активистов, но Домовушка слышала эту песню много раньше, далеко, на юге, где почти все время тепло и еды вдосталь.

Когда Петруша взял Анфимовну из дома, той не было восемнадцати. И звали ее тогда Катерина, а чаще Катька. Четвертая девка в семье, где родилось семнадцать детей, а выросло одиннадцать. Домовушка любила Катерину за сноровку, за умелые руки, за добрый ровный нрав, за крепкую струну в характере. Но никак не думала Домовушка, что жить ей придется с ней: надеялась на Сашу, старшего сына. А тот взял и женился на учителке. Что они, городские, в хозяйстве смыслят! Печь вечно неверно топлена, еды в доме недостаток, грязь и разорение везде, а она сидит, керосин жжет - тетрадки проверяет или книжку читает. А потом и вовсе подхватили они болезнь откуда-то, прокашляли года два, да и сошли в могилу один за другой.

Александра, первая дочь, уехала в Каргополь. За злой капризной Сашкой Домовушка не потянулась, стала ждать, высматривать. Лидка в девках засиделась, Анну выдали за пьяницу негодящего, Павел с Федором жениться не торопились, Катерину Петруша увез в соседнее торговое село. Думала Домовушка уже, кого из младших выбирать придется, но пришла беда. Большая беда, на всю деревню, на всю округу, со странным диковинным именем. Столько раз слышала это имя Домовушка, что и теперь помнит: раскулачивание, коллективизация.

Анфим Алексеевич, крепкий, любой хозяин Домовушкин, и детей работящих вырастил, а как пришла новая власть, дала землицы, так и совсем расцвело хозяйство. Купил он у местного купца дом. Хороший дом, новый, на кирпичном фундаменте о двух этажах: нижний, теплый, был зимним, верхний - летним. Анфим Ляксеич не боялся советской власти, хотя честный северный купец и предупредил его, что сам продает дом с целью уехать от греха подальше куда-нибудь на сибирские или среднеазиатские стройки. От большевиков он видел, не считая негодящей затеи с коммуной, только добро: земли дали вдоволь, налогами не глушили, коровы завелись в хозяйстве, кони, единственная любовь Анфима Алексеевича, ходили гладкие и блестящие. Когда случилась Гражданская война, сам лично наладил он двоих сыновей с конями в Красную Армию и не прогадал - все вернулись живыми и здоровыми, и пользуются в сельсовете большим уважением. А и что его семью не уважать? Одиннадцать детей - и все работящие, ладные, семь из них ещё с отцом живут. На то и нужен большой дом, чтоб большая семья жила в нём.

Все забрали. Дом под сельсовет отдали, хозяина увезли чужие люди, они же скотину увели, сундуки, лавки, кровати со столами повытаскали. А уж соседи все остальное унесли по домам. Бочка без днища стояла во дворе - дождевую воду для хозяйства собирать, и ту выкопали и укатили куда-то. Домовушка от напасти такой и не знала куда деваться. Потом приехала Катерина, забирать отца, поклонилась в баньке, достала старый валенок и сказала слова старые, правильные: "Домовушечка-душечка! Милости прошу: поезжай со мной в мою избу, за мою печку", и глаза отвела в сторону. Шмыгнула носом Домовушка, метнулась серой тенью в валенок и свилась клубочком.

Новый дом, новые люди, скупые да неласковые... Но Катерина рядом, детишки снова бегают, да и Петр Михайлович мужик хоть куда, тоже годящий хозяин. Обжилась у них Домовушка, три дома с ними сменила. Теперь вот Анфимовна в квартире живет, ну да с печкой, с полатями, с погребом да с чердаком... К тому же Домовушка одна на весь дом, на все четыре квартиры, все равно как своя изба. Тридцать лет уж вдовеет Анфимовна, а все помнит старые песни. Это нравится Домовушке. А еще ей нравится, что Анфимовна помнит старую прялку и веретенца, и станок ткацкий помнит, и крючки с коклюшками. Что руки у нее все время в работе, ноги праздно не сидят, голова лениво не мечтает. Даже и с очками смирилась Домовушка, хотя не понимает она, зачем окна на глаза надевать. Зачем это кривое окно в углу, которое телавизор зовется - люди там неправильные, часто одни головы да плечи, и голоса у них не изо рта идут, а откуда-то со стороны совсем? Раньше вот тоже радиво было. Заорет с шести утра песню бойкую и до девяти вечера говорит, поет и музыку играет. Зачем? Гармошку Домовушка понимает вечером на завалинке, тихую беседу за чаем, пляски на свадьбе и поминках, хотя половиков, конечно, жалко... Радиву не понимает.

Летом в квартире шумно: наезжают Анфимовнины дети - бездельники, которым в городУ нечего делать, внуков привозят, Домовушке морока одна: то кружево на покрывале изжуют, то ножиком на столе слово выковыряют, то за печкой спрячутся и известку поотколупывают, да еще и съесть ее норовят. Осенью и зимой хорошо. Печка натоплена, в доме только Анфимовна и ногастая Галька - младшая дочь, вечером придут соседки на чай с калачиками, старины вспоминать, а то как сегодня: Галька в клуб убежала, Анфимовна в кухне прялку наладила и "В-з-з-з, в-з-з-з" поет веретено, потом будут шерсть в клубки мотать, потом на морозе выстуживать, потом носки и чуньки вязать... "А-а-а-х", - зевает Домовушка, сворачивается в клубочек и засыпает, довольная, что сделала верный выбор.

1929

Еще вчера Катерина горела огнем, еще вчера пила не переставая воду, и каждая жилочка в теле болела. Еще вчера мучилась душа: пропало дите, первый, сынок, вышел до срока мертвенький. А сегодня она проснулась: зябко, потянулась к ковшику - рука не поднимается, боли нет, да и как будто тела нет тоже, и чувств никаких не осталось. "Помираю" - спокойно подумала Катерина и стала готовиться.

По-настоящему по-правильному надо бы исповедь принять, собороваться. Да перед свадьбой сняла свой крестик Катерина, выбросила - Петруша велел. Он комсомолец, активист, его жена должна быть сознательной. Да она и не верила никогда истово, так, справляла, что положено, не задумываясь. А теперь что? Если бог-от есть, значит ждут ее уж черти со сковородами. Страшно. Страшно помирать, ей всего девятнадцать годов будет осенью. И все какие-то глупости на ум лезут.

Как девчонкой в Каргополь к родственникам ходила. Сапожки и хорошую одежу в узелок завязала и несла на плече. Другой узелок - с шаньгами и квасом - в руке несла. А шла босиком, ног не жалко. Или как дядя Николай с Питера приезжал, с женой. Оба ладные, красиво одетые, веселые. "Что ж ты, Катя, босиком ходишь, гляди, уж женихов высматривать пора. Пришлю тебе ботиночки и из одежды чего, а то гляди, и парня ладного пришлю!" Вроде как с угрозой говорил, но посматривал так, что было Катьке боязно и весело.

Одежа у Катерины была. Справная, хорошая, приданого наготовлено было. Но пришла коммуна, отец, передовой середняк, записался один из первых, лошадей привел, скот, инвентарь и одежду тоже всю в кучу собрали. Катька ревела: жалко было платов да кофт вышитых, сколько вечеров над ними глаза портила, а что поделаешь. Только коммуна не удалась. Урожаю никакого не было, скот запаршивел, коней своих Анфим Иванович с общего двора молча увел и долго потом мрачный в порядок приводил. Как и живы остались, бедные! А сарафаны да платы Катькины по всей деревне щеголяют на чужих девках, молодухах и бабах.

И с ботиноцками-от тоже. Не обманул дядя, прислал с Питера ладные ботиноцки, как раз по ноге, да штуку сукна прислал на юбки. Только три раза и надела их Катерина, как Анна, невестка, Сашина жена городская, глаз на них положила. Канючила-плакала, пока отец не велел: "Снимай, Катерина! Ты, девка, и так походишь." Тогда-от Катерина и решила, что пора замуж. Приданое кой-какое подкоплено, и пока его какой-нибудь коммуне или Анне не отдадут, пора. А тут и Петрушу встретила. Красивой, ловкой, любой... Правда из чужого села, да всего-то в трех верстах, и село торговое, отец с братьями часто бывать будут - не страшно. Отец отговаривал: "Ты, девка, у меня привыкла в достатке жить, при хозяйстве хорошем, там дом-от бедный, негодящий совсем". Мать тоже плакала-напевала на ухо: "Катюшка, свекор злой, порченный, Петр тоже больно хорош, всем девкам на зависть. Не будет тебе там доли, одумайся, окстись". Да уж Катерина решила все, не старые времена - уехала с Петрушей.

Пожалела, конечно. Не того, что Петрушу выбрала. А того, что в доме новом делается. Свекор скуп, все приданое отобрал, наволочки да простыни с кружевом, полотенца вышиты, протчее, пользуется Катерина старым, плохо деланным да плохо беленным. Мыло и то берет Михаил Лексеич, режет кусок на четвертушки, высушивает на печи, и выдает по счету. Меньше смылится, считает. Мяса в доме нет почти, пироги хорошие не затворить - сметану, масло да яйца прячут, из рыбы один сущик сушеный в мешках стоит. Но Катерина приноровилась и из того, что дают, блинцов состряпать, супу наварить, в праздничный день пирог, чтоб не обидно было гостям подать.

Она бы навела в доме порядок, если б муж поддержал. Да Петруша тихий больно с отцом говорить. Старший сын, а голосу подать не смеет. Вот и сейчас стоит, смотрит понурый, слушает: "Значит, не судьба. Видишь сам - не жилица уже. Бог дал, Бог и взял". И слова уплывают куда-то, и свет в глазах тухнет, и думает Катерина: "Все, кончаюсь".

Тот ли день, другой ли... Трясет кто-то:

- Катька, Катька, да ты что! Открой глаза, Катерина! Федька, беги к фельшеру, скорее! Ах вы, суки, до чего девку довели, - Павел, брат. Хотела Катерина сказать ему, какая она девка, она уж мужнина жена, да только глаза скосить и смогла. А у двери Олёша стоит, младший брат, любимой. Бледный, трясется - мальчишка совсем, догадался бы кто спровадить его отсель, не место ему.

- Олёша! Подправь огонь в печке. Пётр, где у вас вода? Не понимаешь, что ль? Тащи воду из колодца, если в доме запасу нет. Ну и хозяйство! Ну и хозяева!

Фельшер пришел. Осматривает, материт всех, Петрушу особенно. Пить дает что-то гадкое, горькое, щупает больно, мажет чем-то, ой больно, больно! пустил бы уж, не мучал напоследок. И на второй день пришел, и на третий. А все болит, тянет все, но силы прибавляются. Анна, сестра, приехала: хозяйство правит и за ней следит. Павел тоже при ней остался. Свёкор и слова сказать боится, Петруша виноватый ходит, смотрит жалостно. Подошел бы что ли, чего боится? Подозвать, нечто?

Подошел.

- Ты, Катя, прости меня. Виноватый.

- Да что уж.

- Фельшер сказал, ты молодая, сильная. Все в порядке у тебя, будут еще дети.

Когда еще будут... Встать бы. Половики вон перетрясти надо, затоптали совсем, чугуны перемыть, стирку устроить, огород проверить - не гожа Анна в хозяйстве.

1989

Домовушка собирается в гости: укладывает в узелок половину сочника, несколько ягод из свежего малинового варенья и щепотку заварки. Домовушка редко теперь выбирается из дому, мало здесь осталось ее прежних товарок, а с пришлыми разговаривать больно не о чем. Поделятся они с тобой сплетнями, ты с ними сплетнями поделишься, а душевной беседы, разговору хорошего не выходит. Про старины они, конечно, тоже поболтать горазды, да ихние старины Домовушке ни к чему. Вот разве что эта, совсем чужая, которая черный плат до бровей носит, расскажет про диковинное житье-бытье там, где избы не из дерева строят, а, как печи, кладут или, как крынки, из глины мажут. Там, говорит, до неба подать рукой, там земля вся крыльями поднялась, будто взлететь готова, а бывает, и взлететь иногда пытается - расправляет перья. Врет, поди. Но складно врет, печально, с тоской и вздохом - скучает.

Домовушка пойдет к старой своей приятельнице, в избу Анны Ивановны. Анна-от из одной деревни с Анфимовной, пятью годами старше, когда уплотнение было, в село перебралась. Тоже старые обычаи помнит. У нее у одной настоящий станок остался. Вот Анфимовна и собралась - настала пора новые половики ткать.

Две недели Анфимовна готовилась. Перво-наперво вынула из сундука старые платья, халаты, занавески и стала пластовать на полоски шириной в сантиметр. Галька эти полоски связывала и в клубки мотала. Потом принялась Анфимовна полоски сучить, узелки разглаживать, лишнее отщипывать, и получилось что-то вроде толстой пестрой пряжи. Теперь сложила клубки в большой таз, сама кофту коричневую надела - старую, платок желтенький - повседневный, в уши вдела сережки медные с фиолетовыми камушками, в сумку положила сочники, что с вечера напекла. Пока Анфимовна с печеньем возилась, осторожно укладывала (сочники хорошие, тестяная корочка тоненькая, чуть нажми - и лопнет, вылезет творожная начинка), Домовушка среди клубков серым катышком затаилась.

Вышли, идут. Кругом шумно-о! Мотоциклы эти визжучие, тракторы гремучие, люди тоже стали какие-то громкие в последнее время. Анна Ивановна на малом селе живет, полчаса добираться надо. По дороге еще раза три останавливались, со встречными баушками заговаривали, и кажный раз одно и то же:

- Екатерина, здравствуй! Куда идешь-от?

- А к Анне иду, половики нужны.

- Да твои-ить и вовсе не старые.

- Ну уж лет пять прошло, как деланы.

- А я в магазин, да в больницу загляну, что-то руки прихватывает. Совсем полоскать не могу - распухают и огнем горят. Ну, поздорову тебе!

- До свидания.

Но все-таки дошли. Дом у Анны Ивановны врос в землю до самых окон. Старой постройки, с огромным сараем, в котором теперь только полки с вареньем да грибами солеными, и станок стоит.

- Здорова-а, Анна! Стан-от наладила?

- Здорова-а Катерина. Идем-от, сама наладишь. С вечера смотрела - вроде работаи-ит, - речь старая, неторопливая, певучая, домовушка так заслушалась, что едва успела вовремя выскочить из клубков и в угол, туда, где уж ждет подружка с чайком, сахарком, разговором приятным.

Дальше будет все давно привычное, но от того еще больше милое: старухи наладят станок, приговаривая, что совсем плох стал и рассохся совсем, Анфимовна натрет маслом челнок, натянет основу из белых суровых ниток, навощит их для крепости, приладит клубки, и начнется тягучий мерный перестук, и постепенно основа заполнится разноцветьем. Это в клубках нитки кажутся беспорядочно пестрыми, а в дорожке возникнут ровные полоски одинаковой ширины, перемежающиеся по цветам: голубая, потом белая, потом розовая, потом желтая, там снова голубая, фиолетовая, белая... Когда Анфимовна тряпье пластовала, мимодумно отмеривала длины, прикидывала сочетания, готовилась.

Потом полотно снимут со стана, свернут в штуку, уложат в таз, Домовушка туда же нырнет и поедет домой. Дома дорожки разрежут, края обошьют заранее заготовленным кантиком из цветастого крепдешина, ткани плотной и крепкой, но на тканье не гожей, и уложат в сундук.

А зимой, когда плотно ляжет снег и станут морозы, дорожки раскатают у дровенника, Анфимовна возьмет веник, заметет их снегом, сама займется другим делом, поглядывая острым глазом - не безобразят ли мальчишки, не польстится ли кто на ее новье. Потом тем же веником сметет снег, перевернет дорожки и повторит все сначала. Галька тем временем вышоркает полы в доме, и когда выявившие истинную яркость, пахнущие свежестью и чистотой половики настелят, станет ясно, что скоро праздник.

- Ну вот, и мы-от к Новому Году справились, - довольно скажет Анфимовна, и они с Галькой сядут ужинать.

1992г.

Домовушка озабочена. Домовушка встревожена. Уже с месяц Анфимовна по утру открывала верхнюю вьюшку, подносила к ней перышко из подушки и сурово говорила: «Плоха тяга стала. Пора чистить». Чистить печь – Домовушкину вотчину – должен печник. А где сейчас печника хорошего возьмешь? Не остаться бы без приюта настоящего, без тепла, тишины и старых пыльных паутинок в углах… Совсем спать перестала Домовушка, шмыгает по углам да по валенкам, страх потеряла. Вечор ее едва один из внуков, задержавшихся до сентября, не поймал: маленькие, они ловкие – страсть! Хорошо Васька, грязно-белый Анфимовнин кот, сбоку подпрыгнул и с малышом мягкой лапой играть начал, тот и забыл обо всем. Васька - верный дружок Домовушки, у них и молоко одно на двоих, и развеселые скачки по ночам, и нагретое место на зиму.

Печник был уж раз в доме у соседей – молодой, тридцати нет, разворошил печку, только пуще дымить стала… Витькой зовут - Домовушка запомнила. А ить печка – это все, это сердце дома. С нее день начинается, когда Анфимовна огонь разведет да завтрак с обедом готовить начинает, ей и заканчивается, когда золу вечером выгребает и в ведерко складывает для огородных дел. Через нее свежий воздух заходит, а дурной выходит (в последнее время, правду сказать, что-то не очень хорошо). Или если гроза, например, - настоящая печь и вместо громоотвода сгодится. Домовушка грозы боится: знает, что в раз можно бездомной стать. Видела Домовушка товарок своих обездоленных в старые времена, по коровникам и дровенникам сиротствующих. Сейчас, конечно, проще. Сейчас не в каждом дому хозяйка есть. Да ить не в каждом дому и захочешь хозяйствовать-то!

Вот когда они с Катериной к свёкру ее первый раз приехали, сколько горя было Домовушке! Изба теснехонькая, окна маленькие, три семьи вповалку в одной комнате спят, кладовые полупустые, масло, сметану да яйца старухи берегут – копят на Паску. Какая Паска-от! Даже она, Домовушка, знает, что теперь нет такого праздника, кончился. А и раньше? Сколько, бывало, масла да сметаны прогоркнет, сколько яиц стухнет до Паски этой! Сколько младенцев от голода слезами изойдут? Один раззор в хозяйстве. Свекор – Михаил Лексеич – лютой… Чуть что не по его, хватает вожжи, ухват, а то и топор или вилы, а сыновья его успокаивают опасливо и почтительно. Это оттого, что кровь в нем мешанная (мать-солдатка нагуляла, а отец, говорят в селе, цыган был – кузнец заезжий). Правда или нет – не Домовушкино дело, а сам тёмной, худенький и жилистый, волос черный кудрявый. Петруша уже кожей белый, и глаза серые, как следует, но тоже чуб вороной никакой мыльной водой не пригладишь.

Пришел! Пришел печник! Пришел родный, Иван Архипыч пришел - его, видать, из-за реки, из Авдотьина непутевый Вовка привез. Старой, настоящий. Домовушка вокруг обежала, за саквояжем с инструментами спряталась: сидит на корточках, смотрит. Выстукал печку понизу, сначала молоточком, потом и пальцами, нашел место, счистил побелку, два удара долотом и вынул заветный кирпич, прямо в самое место попал. Метелочкой выгреб сажу, много – Домовушка едва не расчихалась (вот страм бы был), ершиком прочистил, потом поднялся, в верхнюю вьюшку гирьку на веревочке спустил, проверил, как проходит. Анфимовна принесла длинную щепу. Зажег, посмотрел, как огонь изгибается, еще почистил ершиком, сказал солидно: «Воды давай». Замесил раствору самую малость, кирпич на место вделал, растворил алебастру, с клеем намешал (клей на рыбьей чешуе Анфимовна заранее в кружке эмалированной сварила) и замазал. Как будто так и было. И пошел к рукомойнику, а там уж Галька с полотенцем стоит, улыбается. «Сколько должна-от?» - спрашивает строго Анфимовна, доставая кошелек из хозяйственной сумки. «А сколько не жаль». Анфимовна колеблется. Галька прибежала со своей лаковой сумочкой размером с книжку, «Я, мама, заплачу за работу», достает трешницу, протягивает. «Много даешь, деушка» - говорит Иван Архипыч, сдает рубль и собирается уходить. «Хоть чаю-от выпей» - спохватывается Архиповна, - «Калитки вон сама пёкла». С часок еще чаю попили, разузнали все про зареченские дела, где только четыре дома и осталось жилых, одни старики и старухи, а лес на задки наступает, и распрощались.

Вовка на пороге задержался, пока Иван Архипыч курит у калитки. «Мне бы, мама, до получки трешку» - мнется-краснеет. «Не давай, мама!» - Галька кричит из комнаты – «Пропьешь ведь, непутевый!» Анфимовна достает бумажку, он неловко сует ее в задний карман мятых грязных брюк. Вернет, конечно. Домовушка знает - не денег жалко Гальке…

Вовка довольный убегает в три прыжка через крыльцо, улыбка в пол лица, совсем как когда мальчишкой несся на речку летом купаться. Любила его Домовушка, хоть и непутевый: приходила ночью сон сторожить, отгонять дурные мысли, да заодно белые вихры на палец накручивать. Жаль, только кудри хороши и получились!

2004г.

Год у Домовушки был печальный. Суровый был у Домовушки год. началось все с того, что она сама сплоховала: уже четвертый год Анфимовна уезжала на зиму к младшей - Гальке, которая теперь райцентре живет. И каждый раз Домовушка залезала в тряпье и тихо перебиралась на другое место. Изба там, конечно, отдельная, половина для скота есть (а из скота - две кошки и пес), сараюг всяких полно и чердак просторный, да еще и банька своя. Благодать, казалось бы... Но у вдовой Гальки два сына-оболтуса, шумные и ленивые балбесы. Потом еще этот телавизор неправильный, из-за которого они вечно дерутся между собой, и который вечно стреляет, кричит и щелкает. И старший опять же учится играть на такой гармони большой - баян называется. Каждый вечер часа по три изводится. В общем, не мирное там жилье. Но в этот раз еще хуже вышло - задремала Домовушка, очнулась, а квартера уж пуста.

Пришлось куковать одной, по соседям шариться. А соседи-то все втроем не могут Домовушке ладное житье обеспечить. Слева по заду - горькие пьяницы; справа на улице - старуха Настасья, слепая, по ниточкам по квартере шаркает, только на помощи внуков все держится, те молодые, забегут на полчасика, воды натаскают, продукты оставят, приберутся чуток и уносятся; слева по улице - инвалид Ленин и его жена, хозяева справные, но скупые - страсть, все у них по счету.. Промыкалась так Домовушка три недели, а потом пришло настоящее горе. Умер непутевый Вовка - в городу, от язвы какой-то. А через три дня привезли Анфимовну, холодную, маленькую и остроносую, положили на стол в передней комнате.

Выла Домовушка, плакала. Почти век ведь вместе жили. Видела, конечно, что уже плоха старушка, отходит потихоньку, да как-то все надеялась, как-то думала, не сегодня, да не завтра... А вот уже и вчера. Какая она теперь хозяйка в дому, если Анфимовны нету! И так растосковалась, так задумалась, что опять прозевала - с Галькой не уехала. Осени остаток прошел в слезах, зима наступила бесснежная и лютая, Домовушка притихла в неуютном дому, задумалась. Решила: наступит весна, перебраться за реку, в лес и вернуться к старому занятию, древнему, коренному - обернуться шишигой или кикиморой и почать вольной жизнью жить. Не хочет больше она хозяйкой ни в каком дому быть, тошно.

Вот и Рождество подошло и на каникулы приехали из райцентра Галька, сыновья ее и Лидка, любимица Домовушкина. Натопили печку, проветрили и вычистили квартеру, напекли блинов поминальных, сели сундуки разбирать. Рассиропилась Домовушка. вспомнила, как также на каникулы приезжала Лидка, как спала по утрам крепко-крепко, уткнувшись носом в подушку, как навивала ей Домовушка золотистые кудри, как она кричала спросонья: "Мам! Гляди, как завились, прям чистая негра, ну как их теперь уложишь!", как отвечала Анфимовна с кухни: "А то Домовушка, она, проказница, тебя любит. Ну иди, картовь готова". И позабыла все свои решения, и когда Лидка достала старый тапок да поклонилась печке, не стала даже слов ждать заветных, правильных, подхватила пожитки и шасть в носочек.

Вот теперь живет у Гальки. Вечер. Оболтусы поделились после очередной драки: младший играет с неправильным телевизором, старший мучает баян. Домовушка наелась сметаны пополам с кошками (кошки гулящие, но добрые, полатями поделились, где кошачья трава для чаю летом высажена у соседки показали), глаза слипаются, приятные мурашки бегут по телу и толи чудится ей, толи нет...

"В-з-з-з, в-з-з-з" поет веретено, "В-з-з-з, в-з-з-з" гудит прялка, "Конь боевой в походной амуниции стоит и ржет, когой-то ждет..."