Владимир Мальчевский

***

Три ангела – Любовь, Надежда, Вера

в прожорливых армадах черноты,

где управляют жадность и химеры,

влетают к нам

как в форточку – цветы...

Их лепестки,

кружась и растворяясь –

то ручки, то головки, то глаза –

мерцают между нами

и, вселяясь,

нас заставляют верить в чудеса.

Случайный пёс,

и он

хвостом виляет –

надеется и верит и, любя

за то, что бьют его,

но… приласкают,

готов расстаться с жизнью

И З  Д Р У Г О Й  Ж И З Н И

Я – с неба,

о крышу,

в газон стекаю,

кричу лепестками,

жужжу пчелой!

...Ну что же ты к мёртвому

ходишь камню,

о жизни плачешь моей

…Их лица – как с Египетских картин.

И стулья их напоминают лиры,

на их перстах прилипшие Сапфиры,

их мир задёрнут золотом гардин,

и голосов таинственным звучаньем

заполнен замок, стройный как орган,

что освещён по вечерам свечами…

над ним парит крылатый мальчуган,

благославляя шпили и террасы,

и львиный сон на плоскости перил,

и карнавальный танец белых масок,

и хрупких роз рубиновый акрил…

Здесь говорят цитатами Бессмертных,

не чтут минут, а ''пребывают впредь'',

и умственных калек, толпой несметных,

встречая у ворот, бросают медь,

что попадая нищему в ладони

то хлебом станет, то златым рублём,

то грязью из хранилища зловоний,

то виртуальным звёздным кораблём...

Кто б в замок не вошёл,

его пустым считает,

умён ли он, безумен или глуп,

здесь для живых «никто не обитает»

М И С Т И К А

...Рука коснулась косяка –

чужая, чёрная рука.

И дышит ужасом теперь

моя испуганная дверь,

дрожит замок, скулит шарнир...

И пробегают из квартир

чужие тени за спиной,

и, не здороваясь со мной,

заходят сквозь…

выходят вон…

Их шепот тайный

отдалён.

Увы, мне не понятен он –

в приказах – страх

в постелях – смех…

Любой из них

похож на всех...

В церквях – как дома,

дома – врозь.

Как будто всё у них сбылось.

Друзья? Не верят мне друзья.

Им потому не верю я.

И каждый нынче господин.

Над кем – не ясно: он один.

На спиритической войне

все ищут свет на стороне...

А там – такие же как мы

бегут во тьму из прошлой тьмы

искать себя, искать покой,

«Д У Э Л Ь»

Здесь всё – не наугад.

Он взгляд вонзил во взгляд!

Здесь не глядят назад.

...Чей раньше

будет жест?

Как в матовом экране,

в тумане всё окрест...

Он весь – внимание:

здесь правит балом бес.

Тот, что – напротив,

как второе "Я":

во всём похож –

и нос, и рост, и вес,

...и цели бытия!

И та же выучка,

(какой набор чудес!)

и тот же цвет белья,

хотя не виден под тугим плащом!

Он!

Так же вымыт,

стрижен и лощён.

...И думает о том, о чём – и я!"

Он взгляд вонзил во взгляд,

дыханья не тая.

Он весь – лицо в лицо.

Он – всё, и... н и ч е г о:

он смотрит в зеркало,

ЛЕШИЙ

По лесу бродит старый Леший

да наблюдает беспредел.

Поди, поймай их, коли пеший,

коль сам родил и сам радел:

гроза лешат лишила крова,

и разлетелись, понеслись,

сшибая росы с рук еловых

и капли слизывая с лис,

катая эхо по болотам

да крася фосфором гнильё

влетая в дупла с разворота,

будить свирепое зверьё,

гонять от страха одуревших,

громить порядок и покой!

...По лесу бродит старый Леший,

Н О Ч Н Ы Е  П У Т Е Ш Е С Т В И Я

Заревом – зори в оконном стекле,

алое сердце на алом столе,

красная комната. Пол – киноварь.

В комнату входит кровавая тварь.

Алого шёлка на ней капюшон.

...Тянутся пальцы,

и – кончился сон!

Снова я в белом, на белом коне,

белые скалы стоят в стороне,

белых деревьев мелькают стволы,

и закричать бы да губы белы.

Белые девы спускаются с гор –

в белых глазах перламутровый взор,

белые пяльцы, отбеленный лён.

...Тянутся пальцы,

и – кончился сон!

Вот и действительность

в чёрном окне.

Правда – черна, только правда – по мне.

Кофе чернеет сквозь тёмный бокал,

чёрного входа полночный провал…

Чёрные будни. Но мне – всё равно.

...Женщины в чёрном на чёрном "Рено"...

Входят и скалятся, рвётся капрон,

тянутся пальцы,

и – кончился сон!

Словно Кирсанов блуждаю во снах,

сам то ли – шут,

то ли – чёрный монах.

Знать бы – куда!

Я – хоть в пламя, хоть в плавь, –

где она,

грязная,

П Е С Е Н К А  П Р О  Д О М О В О Г О

Мой домовой – мужичок деловой,

Он умеет играть на трубе дымовой,

и я просыпаюсь под волчий вой –

это – мой домовой.

Мой домовой, это мой вестовой,

он гуляет по крыше моей листовой

и дом осыпает осенней листвой –

это – мой домовой.

Друг одиночества, мой домовой,

он умеет вздыхать и качать головой…

Если кто-то есть рядом со мною живой –

это – мой домовой.

Я не ведаю, кто охраняет мой дом

и не ведаю, что будет с домом потом

если вор за стеной, значит – смех за спиной

это – мой домовой.

Кто-то делает шаг, кто-то – год по кривой.

Если что-то – не так, значит, кто-то – не свой

я иду, и мой шаг зарастает травой –

Тот

Который – внутри зеркал,

вечный спутник моих движений,

меня

считающий отражением,

сегодня тоже, видать, проспал…

Тоже временем недоволен,

Щёлкнув пальцем о циферблат,

встал, зевнул и надел халат,

меня увидал

О Н И

Они обожают этих струн синь,

Скользя в лучах, рассыпаясь пеной...

Бетон, гранит, отойди! Сгинь!

И всё, из чего воздвигают стены

и строят вверх городов лес,

чьи листья знамён – в разноцветье шума

зовут в механический мир чудес,…

Прочь! Рассыпься на Каракумы!

И умер Мир. Океан стих...

В песок рассыпались Колизеи.

Они посчитали, что весь мир – их, –

Хвостатый не бывает ''хуже'',

ведь жизнь наивна и нежна…

Нам глупый труп его не нужен,

его задумчивость нужна –

не та, что в Мире строит козни,

не та, что ненавидит свет,

а та, в которой – ''Да'' и ''Нет'',

где он собою же разрознен.

И ''компенсируя'' распад,

себя чертями окружая,

он вспомнит о Величье Рая,

Приходи к моей могиле –

я тебе открою чудо ;

в никуда и – ниоткуда

я распластан и всесилен.

Я могу собраться в точку

или рядом встать как призрак,

посетив тебя как призму

без звоночка, в одиночку.

Можно вывернуть планету,

не нарушив ни строенья...-

это дело настроенья,

(если хочешь, по секрету ) –

в нём ни разума, ни смысла –

в нём – возможность, что – бесцельна.

Настроенье – не поддельно,

а душа – не верит в числа.

Непреложен, не стабилен,

я – бродяга Измерений...

С тонкой веточкой сирени

Я – звёздный гонец Нептуна,

Юпитера и любви.

Печальна моя Фортуна,

Господь её благослови!

Нелепо на ратном поле

в бою кричать "Не убий!"

...И Воин ли тот, кто болен,

Господь его полюби...

Быть может, я – не Арджуна,

и кисть моя – не в крови,

но Правда так многострунна,

Д Е Д

Мой славный дед сидит на солнце

ему в обед сто тридцать лет.

Смеётся он – и мир смеётся,

он видит всё, но не сдаётся;

Резона нет.

Мой дед хранил не для портрета

лицейский смысл эполет –

он три войны прошёл за это,

и до сих пор ругают деда

на целый свет.

Он жил как жил, употребляя

в прошедшем времени глагол,

пил воду, жажду утоляя

и строил Мир, не обделяя

того, кто – гол.

Нам всё до мелочи зачтётся –

любая слабость и каприз;

всё наше с нами остается,

а мудрый дед сидит на Солнце

и... смотрит вниз.