Сергей Яговцев

Река смирения

            В тёмной и пыльной каморке, отражаясь от стен и потолка, гуляли звуки биения его сердца. Они плыли, словно стаи рыб, синхронно поворачивающихся в голубой толще моря; летели, словно множество пчёлок, несущих на своих задних лапках нектар и воду. Звуки же носили в себе все его переживания, всю его жизнь. Его мерное, тихое и спокойное дыхание вливалось в гармонию стука сердца. Добавляя нотки, будто в мелодию и ритм, создаваемыми гитарой и барабанами, вносились блаженные трели флейты души. Эту невероятную симфонию слушали и воспринимали пылинки, взвешенные в душном воздухе небольшой комнатки. Жаль, что пылинки не могли переговариваться друг с другом, а то бы они рассказали о том, что они поняли из мелодии сердца и лёгких человека, скромно сидящего на полу комнаты и лицезреющего полоску света, бегущую из окна по подоконнику и далее, почти до середины паласа. Этот свет был рождён уличным фонарём, в аккурат поставленным в нескольких метрах от окон его комнаты. Фонарь произвёл магический электрический свет вскоре после того, как уехала цистерна с квасом, ежедневно стоявшая у основания столба.

            Пылинки, немного опьянённые запахом коньяка, выпитым одиноким человеком, резвились и веселились в свете фонаря, влетая и вылетая из светлой полоски. Они знали. Они знали прописную истину – всё естественное лучше, чем искусственное и что купаться в свете луны намного приятней, нежели чем в свете фонаря.

            Человек дышал. Когда он набирал воздуха в лёгкие, складки на его рубашке еле-еле, почти назаметно, колыхались. Их колебания были похожи на колебания невысоких степных трав, ласкаемых тихим, чрезвычайно унылым, осенним ветерком. Взгляд человека был прикован к странному и замысловатому узору на паласе. Человек моргал редко, поэтому и без того чудесный рисунок становился ещё более загадочным, плывущим и магическим. Любое сосредоточенное внимание и концентрация может дать возможность увидеть саму суть, саму сущность вещей, к которым они приложены. Но в данной момент и в данной комнате либо из-за чрезмерно выпитого коньяка, либо по причине отсутствия желания разгадать смысл узора, человеку не приходило озарения о тонких гранях существования изображения на куске тряпки, постеленной на полу и называемой паласом. Он воспринимал и интерпретировал каждую мелочь. Его завораживали кривые линии, исходящие от небольшого круга в центре узора. Между линиями, будто устремляясь вверх, возникало в его сознании решето с совершенно разнообразными по форме и размерам клетками. И человек селил себя в каждую ячейку и в каждом отделении оставлял свои мысли. Они ему были больше не нужны. Так он, по крайней мере, думал, когда в его голове начинали играть на струнках мозга потусторонние предметы, производимые выпитым алкоголем. И вот, словно черепаха, отложившая свои яйца, он оставлял свои мысли в маленькой клеточке, чтобы никогда больше к ним не возвращаться, и устремлялся в центральный круг узора. Он раскручивался на нём, расставив в стороны руки и закрыв глаза, прыгал в направлении кривых линий и приземлялся в новую сетку, в новую ячейку. И по влажной линии, оставленной его слезой в этом квадратике паласа - ковра его мыслей, - скатывались и оставались его переживания, воспоминания и мечты. Нервные и весёлые пылинки вносили фантастичность и призрачность в гротескную картину пьяной реальности.

            Этот человек научился не страдать. Но его волновал вопрос – может, он вместо того, чтобы подавить в себе горестные переживания просто напросто убегает от них, прячась за стенкой стакана и производимыми им фантазиями? А, может быть, он просто привык страдать. Хотя можно ли к такому привыкнуть? – он не знал ответа на этот вопрос.

            Когда он был совсем ребёнком, ему казалось, что вследствие отказа в приобретении нужной и желанной игрушки, он мучается и страдает ради некоего эфемерного благого дела, результаты которого скажутся в будущем в виде ещё большего счастья, нежели чем счастья от исполнения сиюминутной прихоти. И он терпел. Терпел и верил. Такое же терпение и такая же вера была в нём в тот момент, когда он на похоронах своей матери кидал в могилу горсть земли, будучи двенадцати лет от роду. Он помнил, что тогда, в тот самый день был первый солнечный и тёплый денёк после ряда холодных и мрачных дней ранней весны. Весна в тот год была совсем не похожа на ту радостную пору, что приходила ранее. Было такое чувство, будто на улице не март, а холодный и неудачный ноябрь. И ему тогда казалось, что все ручейки от талого снега, текущие несколько недель подряд, вовсе не потоки воды, а потоки слёз. Слёз всех тех людей, оплакивающих смерть такого великого и доброго человека, каким была его мать. И тогда он думал, что вся эта горечь только преумножает его страдания и что во вселенной не существует куда более сильного переживания. Но через пару лет он смирился. Он понял, что не стоит слишком корить и мучить себя. Что произошло, то уже произошло, и стоит всё воспринимать как данное. Но небольшую капельку грусти и обиды непонятно на кого внесло признание его отца. Тот, находясь в состоянии жуткого запоя, со складками на лице от постоянного пролёживания на подушке, обратился к своему сыну, произнося слова полухриплым голосом:

            - Эх, сынок. Виноваты мы перед тобой. Ведь у тебя могло не быть всего этого горя... я долго думал. Я решался... я..., - запинался он. По морщинистым щекам, покрывшимся скверной щетиной, потекли слёзы из его глаз, в которых отражался на ряду с грустью, печалью и алкоголем, интерьер комнаты, освещённой свежим летним солнцем, выпрыгнувшем из-за тучек, только что излившим уже свои слёзы на землю в виде дождя.

            - Я... Мы, - продолжал он, немного заикаясь – м-мы... усыновили тебя с женой, когда тебе было два года. Твои настоящие родители исчезли при странных обстоятельствах, до сих пор не раскрытых. Мы – не твои родные родители... я не могу иметь детей - я болен, - и он ещё больше залился слезами. Дотянувшись трясущимися от плача руками до рюмки водки и осушив её одним залпом, закрыл лицо ладонями.

            - Но, папа, вы единственные для меня родные люди. Вы для меня родные. Для меня нет никого более ценного... я не хочу в это верить. У меня ваше воспитание...

            - Но не наша кровь! – перебил его отец, всхлипывая и наливая очередную стопку сорокоградусного спирта.

            - Вы... мама... Зачем?...что... - лепетал одинокий человек.

Тогда он удалился в свою комнату и долго-долго думал. И верил. Верил в лучшее, которое непременно случится. Он учился стойкости. Его отец, несмотря на то, что порою беспробудно пил, всё же мог обеспечить себя и своего сына. И в трезвые минуты призывал сына быть стойким, спокойно переносить все препятствия в бурном течении жизни.

Жизнь одинокого человека была словно река. И всё ближе к устью течение сей реки усиливалось, рельеф становился всё заковыристей, в неё вливалось всё большее количество ручейков и маленьких речек, разгоняя поток и порою заставляя его бурлить, чуть ли не кипеть. Но одинокий человек учился строить плотины, учился усмирять потоки. Это был тяжёлый труд. Строя плотины, он верил, что река рано или поздно превратится в тихое, спокойное, почти фантастическое море, чьё спокойствие изредка будут нарушать мелкие бури. А они обязательно будут. Но они будут ничем в сравнении с бурлящим потоком.

Он был женат. Но его жену, когда она была на втором месяце беременности, загрызла собака во дворе соседнего дома. Он безумно любил свою жену, и ему казалось, что когда он надевал золотое кольцо на безымянный палец её правой руки, свершилось то эфемерное событие, которого он всю жизнь ждал. А на деле оказалось, что это только небольшая порция счастья, разросшаяся и исказившаяся впоследствии в неописуемое горе, будто красивый луговой цветок, одиноко выросший в полях пшеницы, размножается до масштабов сорняка, задушив весь урожай и становясь совершенно не приглядным для глаза в массе себеподобных. Всё в толпе теряет свою красоту и становится стесняюще-бесполезным для «благого» дела.

Одинокий человек запомнил с той поры только звон колоколов, доносившийся из звонницы церкви, стоявшей недалеко от того места, где впились зубы бешеного хищника в плоть самого ценного для него человека. Он не помнил, как он вертелся там кругами, как кричал, как рыдал, как шептал и как его успокаивали друзья. Тогда он плыл в своих мыслях, и только звон колоколов напоминал ему о том, что он ещё на этом свете. Но он терпел. Он верил. Он всё ещё верил в будущее. Он периодически посещал этот злосчастный двор и сидел там часами. Его знали все, и никто ему не мешал рыдать, смотреть, сидеть с закрытыми глазами на том месте. Он вдыхал воздух, в котором был образ его жены. Он хотел знать, о чем думала она в последние секунды. Но воздух ничего не сообщал ему – он только подпитывал кислородом и свежими идеями его мысли. С каждым вдохом в его сознании появлялись новые элементы в картине воображения. Небольшие порции кислорода были словно мазки масляной краски на холсте. Очень часто на этой картине присутствовал Архангел Михаил. Почему именно он? Одинокий человек не знал ответа и даже не пытался найти его. Он просто смотрел на картину с закрытыми глазами и нисколько не удивлялся появлению небесного воина в обычном замшелом дворике его города. Архангел защищал его жену от дикого пса, очень часто принимавшего вид греческого цербера. Поначалу его пугали такие картины, но затем он, как впрочем, и всегда, смирился с этим. Смирение было его внутренним качеством. И коньяк тут вовсе не причем. Алкоголь он пил больше от безделья. И пылинкам в его комнате нравилось такое безделье и они очень радовались его периодическим приступам ничегонеделания. И они знали, что после гибели его жены прошло уже много лет. Годы эти были далеко не из приятных, но всё же были годами жизни.

На вид одинокому человеку было около сорока лет, но на самом деле его река жизни была длиною в девяносто два года. И причиной его молодости было смирение. Он всегда верил в лучшее и ждал этого. И он дождался. Наполнив сердце верой и вдохнув полной грудью летний воздух, он последний раз посмотрел на полоску света и навеки закрыл глаза...

Незабвенный аромат

В комнате тихо играет музыка. Поэтичные строки ложатся под музыку, словно ковыль на ветру – также мягко и нежно. Сладкий голос окрашивает теплыми тонами воздух и стены комнаты. Майский букет сирени, скромно стоящий в углу на небольшом столике, подыгрывает мелодии пьянящим ароматом, разносящимся вокруг, словно рассыпанный жемчуг. Приятный запах настолько силен и свеж, что слышен в закрытых шкафах – он будто пронизывает все стены, для него нет границ.

Вступив в прочный союз с музыкой, аромат окутал двоих: парня и девушку. Соединил их в объятиях танца. Музыка кружит их в медленных темпах, аромат дурманит нежностью их неокрепшие молодые головы, уходящий вечер и наступающая ночь погружают их в мягкую темноту. Лишь пара свечей бодро играет тенями на стенах.

Стены закрывают глаза и скромно отворачиваются, впитывая романтику музыки. Преподносят её, словно букет роз, к ногам широкой и мягкой кровати. Пара кружится невдалеке, пока ещё не осознавая, в какой невероятный трон превратилось ложе. Огромный уютный трон для двоих увешан гроздями винограда и выстлан бархатом. У подножья усыпан он лепестками хризантем. Кольцо лотосов обрамляет картину. Сами боги разливают молоко, указывая молодым путь во тьме. Путь по пока ещё не проторённой тропе.

Музыка заставляет прижаться пару ещё ближе друг к другу. Девушка сияющими глазами смотрит в глаза молодому человеку. Улыбка скромности и вселенской любви украшает её прелестное лицо. Пара вот-вот сольётся в поцелуе. В том поцелуе, когда тысячи пчелок со всего мира преподносят мед к губам влюблённых. Молодой человек сквозь запах сирени слышит аромат её длинных волос. Дурман, теперь полностью окрепший в его голове, берёт в свои руки поводья власти над ним. Но в памяти парня, перед незабвенным полётом, успевают проскочить все воспоминания об этом аромате волос и божественной силе её глаз. С самой первой минуты…

Он увидел её первый раз, когда она уверенным шагом прошла мимо него, даже не заметив. Это было на каком-то давнем и неинтересном собрании. Вокруг была толпа людей, но он думал только об этой девушке. Она заняла место неподалёку от него. Началось собрание.

Черт знает, зачем и почему его сюда занесло, но теперь он понимал, что, видимо, судьба не зря забросила его в это место. По словам председателя собрания, организаторы решили не ограничиваться только одним мероприятием и договорились собраться ещё разок через неделю, а потом ещё через неделю...  и так несколько раз.

Во время небольшого перерыва вся собравшаяся тьма народа, естественно, решила познакомиться друг с другом: как-никак объединены одной идеей. Этим и воспользовался молодой человек. Он был абсолютно неопытен в делах знакомств с девушками. Был слишком молод. Его спасло то, что девушка была молода, так же как и он. И очень общительной. Найти с ней общий язык не составило особого труда. Но так как они были первоначально в отношениях тех людей, которые связаны одним делом, между ними завязалась дружба, наподобие дружбы, возникающей при обучении на каких-либо недлительных курсах. Это никоим образом не устраивало его. Он никак не мог найти предлога, чтобы поговорить с ней на более личные темы. Разговоры сводились лишь к предмету собрания, к которому он честно не имел никакого отношения и даже интереса. Скромность и неопытность не позволяли без предлога заводить разговор на посторонние темы. Ему очень хотелось узнать о ней больше, но, увы…

Интерес к ней не пропадал с каждым собранием, а только усиливался. А предлог познакомиться с ней поближе все не находился. Тем временем каждое новое собрание становилось все малочисленнее, что привело к полному прекращению данной общественной деятельности. Молодой человек потерял надежду увидеть девушку, ведь он так и не решился узнать у неё номер телефона и договориться о свидании. И вот, совершенно случайно они встретились на улице. Девушка уже почти забыла мальчика-скромняжку, но перед случайностями все равны, и, увидев его, сразу узнала. Встреча грозила закончиться расставанием после того, как они узнают друг у друга, как обстоят дела. И вот, опять же совершенно случайно, человек, проходивший мимо них и беседующий по телефону, очень громко сказал что-то о немецкой литературе XX века, тем самым дав повод для разговора. Они разговорились и беседовали после этого долго и много обо всём на свете: начиная от луны и заканчивая букашками, проживающими на острове Гоа. Они влюблялись друг в друга со скоростью света. Затем была музыка в консерватории, театры, цветы, бесконечные письма друг другу. Первые объятия и её пьянящий аромат волос. Её яркие голубые глаза, светящиеся для него в памяти и греющие душу. Они слушали одну музыку. Улыбались и смеялись. В-общем, нежная и красивая картина первой любви, которая сидит в душе у многих. Одинокими зимами она греет, будто небольшой горячий камушек в сырой и холодной комнате. Насколько прекрасна эта картина, молодые тогда ещё не подозревали. Они рисовали её. Незапятнанные.

Комната с романтической музыкой и сиренью – это была одна из композиций на холсте. Никто из них ещё не пробовал сок греха и сок познания. Им всё только предстоит в этот вечер. Испробовав сок греха – до конца дней его пить. Ловить во вкусе его сладко-горький аромат искушения. Петь под пьянящую мелодию вожделения и страсти. Лицезреть циничное окаменение души, прикрываемое пафосными речами о вере неверующей и ежедневно умирающей плоти. Сок греха отравляет, опутывает, словно паук цепями. Не шелохнуться и не выбраться. Терпеть боль жала скорпиона, вскормленного на сгнившей плоти грешников, и делать при этом елейное личико, наполненное ложным удовольствием.

Но ничего этого, к счастью, наша влюблённая пара не знает. Руки парня скользят по юному телу возлюбленной, наполняя его лаской и нежностью. На троне слышна музыка и глубокое дыхание. Разносится аромат волос. Им дышат лотосы. Им дышат в раю. А на Земле, повсюду, слышен запах сирени. Для него не должно быть границ. Нет ничего безграничней и прекрасней, чем запах Русской сирени.