Ольга Алексова

Ну ты  и  ду-у-ра!..

Мы сегодня с Людкой вместе пошли домой после уроков. Людка нас всех старше. Она недавно пришла в наш класс. Только она пока ни с кем не дружит, потому что мы все слабаки.

-Ты не закалённая. Поэтому всё время болеешь. Чего ты не закаляешься? Мамочку свою боишься, да?

-Ничего я не боюсь.   Я не знаю, как закаляться.

-Чего ты, по снегу, что ли, не умеешь босиком бегать, да? Не умеешь, да? Или боишься? Тебе от мамочки твоей попадёт, да?

Вообще-то, попадёт. И где бегать? Людка говорит, что надо целых сто шагов босиком бегать. А где сто шагов-то этих взять, чтобы никто не видел?

Сосульки – другое дело. Это я могу. Ещё могу холодную воду из ведра пить. А бегать босиком по снегу где? Может, на Повороте? Летом там народу много, потому что все купаются, а зимой – нет. Взрослых там зимой мало. Надо посчитать, сколько до Поворота шагов.

… восемьдесят девять. Ну, я большими шагами шла. Значит, можно.

Зря всё сразу я прозакаляла… опять заболела.

Папа рано утром вытопил печку, чтобы чайник был долго тёплым. Мама придвинула к кровати табуретку, поставила на неё  тарелку с бутербродами и положила книжки:

-Не вставай ты, ради Бога, не шлёпай босиком по полу. Какие ещё книжки принести?

-Толстые, и чтобы много там говорили.

Все ушли.

По радио тётенька пела песенку про котика чёрного, которого все не любили, и ещё тетёнька пела, что песенка не про это. А про что – так и не спела.

Потом была моя любимая передача  про КОАП; это всякие истории про животных. Потом я читала, а потом уснула.

Ничего себе! Уже Петька из школы идёт. Ничего себе: мама тоже  идёт.

-У меня своих сорок гавриков! Мне теперь, оглядываясь, в учительскую заходить? Ещё Ольга всю душу мне вытянула. Тебе что, сестру не жаль?

Теперь мама будет ругать Петьку, пока не сварит суп. Чего он такое натворил в школе? За пятёрки не ругают…  Значит, опять подрался или подсказывал на уроках.

Потом мама сказала мне:

-Ешь! Не рассусоливай!

Надо есть, а то и мне попадёт, потому что у мамы есть нервы.

Конечно, целых сорок гавриков, да ещё мы с Петькой. Получится сорок два гаврика.

Это значит, что мы с Петькой не «свои». А если мы всё-таки «свои», то получится нас два гаврика и ещё остаётся… тридцать восемь гавриков. Да, всего получается сорок. Много. Тогда, конечно, нервы будут у мамы всё время. От гавриков нервы, и от меня тоже нервы. Потому что я совсем не закалённая. Людка правильно говорит.

У меня всегда третий урок свободный, чтобы я отдыхала, и ещё,  чтобы ходила к Марии Васильевне, потому что она даёт мне таблетки. Потом – в столовку пить дурацкое молоко. Тётя Вера всё время подсматривает, а потом докладывает маме:

-Выпила, выпила, Прохоровна…

И все смотрят на меня. И ещё я «учительская дочка».

Ну, ничего, скоро лето. И папа сказал, что будем правильно закаляться:

- А то заставь дурака, так он весь лоб расшибёт.

Чего «дурака» заставили делать, я  не поняла. Но папа на меня посмотрел. И Петька посмотрел. Значит, «дурак» – это я.

Хорошо, что это молоко осталось пить недолго, потому что скоро каникулы. Уже сирень цветёт. И контрольные все закончились. А в столовой теперь можно дежурить даже на уроке. Сегодня Людка дежурит с Сашкой, и они спорят:

-Не придёт.

-Придёт. Врёшь ты всё, потому что она за Нинку заступалась. Не струсит.

-Струсит. Она не закалённая. И учительская.

… это они про меня…

 Людка мне сказала так:

-Пусть пока ты не закалённая - это ладно. Но ты всё равно слабачка. Потому что ты мамочку свою боишься.

-Ничего я не боюсь. Я же бегала восемьдесят девять больших шагов по снегу.

-Это ты днём бегала. А ночью тебе из дома слабо выйти?

- А зачем?

-На кладбище пойдём.

-Зачем?

-Для смелости! Сашка с Валеркой с той стороны нас будут проверять, а мы с тобой пойдём с этой стороны, через пролом.

-Ну…  а дальше?

-А ничего! Проверим и – всё! Можно идти домой. Придёшь?

-Приду.

-Нет, лучше я сама за тобой приду. А то ты ещё струсишь. Или наврёшь чего-нибудь про мамочку свою.

Значит, надо включить радио, потому что будет гимн в двенадцать часов. И придёт Людка. Она сказала, что в  двенадцать часов на кладбище всякие чудеса могут быть. Или какие-нибудь страхи. И ещё, чтобы я вылезала через форточку.

- А то через дверь твой папочка всё услышит,- так сказала Людка.

Ладно, посмотрим ещё, кто боится.

Вечером я на Людку злилась. А ночью вдруг стало страшно, поэтому я стала караулить, чтобы Людка не пришла. Может, её не выпустят из дома?

Уже точно ночь. Потому что в окне луна. И гимн был по радио.

Хорошо, что Людка не пришла. Буду скорее спать, а то страхи придут всякие!

Ещё, вроде, ходит там кто-то во дворе? Воры какие-то, может, в наш сарай пошли? Пусть идут. Там темно. Говорит кто-то…

-А ну вставай быстро!

…Пришла… приставучая какая! Не буду вставать. Уже давно гимн был по радио. Мы так не договаривались. Скажу завтра, что спала…

-Вставай, зараза!

-Сама ты зараза!

-Шпингалет внизу подыми, а у форточки оставь.

-Зачем?

-А как ты домой-то пойдёшь? Через окно надо. Ну, ты и ду-ура!

Всё я поняла. Быстренько вылезла через форточку и побежала за Людкой.

Через двор дяди Вани, скорее на улицу, которая упирается в кладбище.

Мальчишек нигде не было. Хорошо, что светло от луны.

Мы перемахнули через пролом в кладбищенской стене. Через две могилки - красный памятник со звездой, там дядя Егор. Дальше - красивая оградка, потом старая липа со скамеечкой,  а там уже и церковь видна, и ворота. За воротами мальчишки должны нас караулить.

Только почему-то никого не видно.

-Давай их напугаем?- сказала Людка.

-Прыгай сюда, на скамеечку, они нас из-за липы не увидят.

Я прыгнула.

Что тут случилось!

Старая скамейка сломалась, мы ничего не поняли и заорали. Что-то вокруг нас затрещало, развернулось, заговорило, заухало…

Мы рванули к реке…

Людка потеряла какую-то свою штуку и бросилась назад. Подняла это что-то, всё такое белое, натянула на себя, но запуталась и упала. Вскочила, и мы побежали.

И тут увидели такого… такого огромного,  …И этот, огромный, пошатываясь, шёл прямо на нас. Вдруг остановился, поднял руки вверх и тоненько так  заголосил. Мы бросились прочь.

Только у Поворота остановились и спрятались за наш камень.

Даже говорить не могли. А чего говорить-то? Отдышались:

-Кто это был, Люд?

-Да не знаю я. Молчи! Идёт кто-то.

Мы притихли. Я узнала голос дяди Жени. Он работал ночью на заводе за рекой, и сейчас возвращался домой.

-Пойдём к нему, Люд?

-Пошли…

Дядя Женя с кем-то говорил:

-Допился до чёртиков! Ну, кой  бес тебя носит ночами, Колька?

Колька-цыган семенил за дядей Жене:

-Бесы, ей-Богу, бесы, дядь Жень. Или покойники!

-Сам ты скоро станешь покойником. Совсем сбрендил! Пошли! Давай, побыстрее, шевели ногами-то, чёртов ты пьяница!

Дома никто не заметил, что я уходила ночью

Только утром не могли меня добудиться.

А в школе, на переменке, ко мне прибежал Петька:

-Ну, ты и ду-ура!

Раиса Васильевна крикнула «строиться!», и я пошла строиться.

Петька сунул мне булочку и побежал к себе в класс.

Меня не ругали. Значит, Петька ничего не рассказал про меня. Хорошо. Ещё хорошо, что он не дразнит меня «маленькой».

…И Людка не обзывается «учительской доченькой».

Раз плюнуть…

Брюки Петьке оказались малы. Мама сказала:

-Чем там тебя кормили, а? Так вымахал!

Брюки эти Петька почти  не носил, потому что они были такие светлые, что в школу, вроде, нельзя, а так просто бегать жаль – маркие очень. Вот и провисели в шкафу почти год, а теперь стали ему малы. Мама покрутила-покрутила их в руках и посмотрела на меня:

           -А давай тебе перешьём?

           Вообще-то, я всё время на улице бегаю в спортивках. Мы всегда с девчонками их носим: закрутим штанины до колена, майку натянем и - айда! Брюк у меня не было. И ни у кого, из наших, их отродясь не было. Поэтому я немного ошалела, а потом мне эта мамина затея понравилась.

          В конце лета, перед самым началом учебного года, у всех появлялось что-то новенькое: сандалии, платье или ещё что-нибудь такое не очень важное. Сначала мы приглядывались друг к другу, а потом нам как-то враз всё надоедало, и мы опять носились по дворам  в своих привычных штанах.

            На улицу я вышла вечером, когда в брюках стало уже не жарко. Немного было не по себе – что скажут? Девчонки ничего не сказали. А мальчишки сплюнули:

          -Стиляга!

 Девчонки  захихикали из своей кучки. Мальчишки крикнули:

          -Сколько сантиметров-то?

            Дальше отмалчиваться было нельзя - засмеют.

Я посмотрела на ноги, поддёрнула брючину и вдруг…тоже сплюнула. Как Саня, так же смачно и вызывающе, повернулась и ушла.

           Как это у меня получилось, сплюнуть-то?  Как хулиганка какая-то… Я и не плевалась никогда, а здесь – раз!

           Меня провожала тишина. А я уходила все дальше и дальше. И с каждым шагом мне становилось спокойнее, будто я выиграла какой-то бой.

            Назавтра никто  про мою обновку  не вспомнил. Было - и было. Других забот – полон рот, чтобы о всякой ерунде говорить. Кукуруза за рекой поспела. Мальчишки сказали, что сторож приходит после шести. Это значит, что днём можно вволю ею натрескаться, а вечером побегать по дороге возле поля, будто собираемся воровать. Сторож, конечно, хватиться орать, а мы разбежимся  в разные стороны. Страшно немножко, но зато и весело. Потом ещё отыграться за вчерашнее на речке надо.

             Нам не хватило в команду одного человека, поэтому решили толстую Верку из другой команды «выключить». Верка не заплакала, а только выпучила глаза и замолчала. Мне как-то стало жаль её, хоть она и не наша. И я сказала:

-Пусть остаётся!  …И опять…сплюнула. Верка сразу стала раздеваться и довольная побежала в воду.

            Никто не возражал.

           В сентябре к нам в класс пришли деревенские – несколько девочек и  Валерка. Тихие такие. У них школа была только до четвёртого класса, и одна учительница.

           Вообще-то, мне Валерка понравился. В главные не лез, с мальчишками, как Сашка Лобков, не ссорился. Сашка плохо учился,  был всегда  какой-то наглаженный и прилизанный. Придёт в класс, учебники достанет и  сидит за партой, звонка дожидается. Скрипит там чего-то ручкой, а сказать толком ничего не может.

            Другой Сашка – Иванов – тоже плохо учился. Но мы всё равно с ним дружили, потому что он много всяких историй знал, никогда сопли не распускал и не старался учителям на глаза показаться, чтобы его похвалили за что-нибудь. Лобкову же обязательно надо было покрутиться у учительского  стола и спросить какую-нибудь ерунду. Мог бы и у нас спросит.

            Мне Валерка понравился потому, что он как-то быстро с Сашкой Ивановым сошёлся. Значит, и с ним можно водиться. Ну, а с Сашкой всегда интересно.

           Один раз ножички в стенку кидать учились. У меня ножичка не было, зато было очень удобное место в нашем дворе у сарая. Сашка, конечно, уже научился в ножички играть, а я ещё даже не пробовала. Но он мне всё очень хорошо рассказал: как надо правильно положить ножик на ладошку, как замахнуться и - раз! Мы тренировались после уроков каждый день, и у меня стало быстро получаться.

            Тогда Сашка сказал, что я близко стою, поэтому мы провели черту, за которую нельзя заходить. Но у меня всё равно получалось хорошо. И Сашка  сказал, чтобы я не стояла рядом и не мешала ему.

          А кто ж будет за чертой смотреть? Я решила, что заберусь в сарай, и буду с другой стороны смотреть в щёлочку, как он стоит. Сашка стоял правильно. Значит, и мне нельзя показываться, чтобы не мешать ему… по уговору.

          Сашка долго готовился, примерял сто раз ножик на ладошке, потом размахнулся и, как-то скрючившись, почти пополам, наконец, метнул.  Нож попал прямо в щель, чуть-чуть правее моего глаза. Я испугалась и заорала. Сашка тоже испугался, и мы больше ножик кидать не стали, а пошли есть помидоры с хлебом и солью. Уплетали и удивлялись, как это ножик мне в глаз не попал! Сашка толкнул меня:

- Ну, ты даёшь!

-Ну и ты даёшь! – сплюнула я.

          И мы пошли по домам.  

          В школе объявили сбор макулатуры.  Решили собраться в  десять у меня . Мне надо было успеть сбегать в магазин. Возвращаюсь, а за столом в нашем саду сидит Валерка. И больше пока никого нет. Чего это он так рано пришёл? Что мне теперь делать? Это же не Сашка  - в ножичек не поиграешь… 

       - Сыграем? - я сплюнула по привычке.

        Валерка достал ножичек, я провела черту. Он играл не хуже Сашки, и я старалась. У нас получалось почти одинаково, только у него ножик как-то сильнее  врезался в доски.  А у меня в цель попадал почти всегда, но не очень  крепко держался. Мне казалось, что еще немножко, и ножик упадёт. И мы считали с Валеркой до трёх.  Я даже садилась на корточки, потому что немножко устала. И вдруг услышала:

-Здорово ты играешь! Только не плюй, ладно?

          Валерка ушёл. И ещё что-то ушло. Я проиграла.

          … не только в ножичек.