БОрис Трошин

Р Е К В И Е М

Или

СЕМЕЙНАЯ САГА

(Роман - поэма о делах давно минувших.)

***

Ландо Аркадий - Осипа сыночек.

К глазам прижала Ирочка платочек.

Не хочется с любимым расставаться,

Но мать сурова. Некуда деваться.

Бегут вагоны, стыков перестуки.

Какие предстоят в разлуке муки?

Любовь одна. Всё прочее лишь бредни...

К ней в очередь не встанешь: кто последний?

И не прорвёшься в голову без драки.

Любовь одна. Всё прочее, лишь враки.

В любви бы жить и вечном замиреньи

По своему, не щучьему веленью.

А за окном июньские картины

Степной простор Червоной Украины.

Великий Днепр, порожистый до Сечи

И чернозём из плоти человечьей.

Там две сестрёнки: Паша и Татьяна

Горилка из гранённого стакана.

Овечья брынза, жёлтая как пенка.

Слизнула смерть отца Педодыменко.

Там три сестры обнявшись с перепоя

Романа вспоминали дико воя.

И пели песни, улицу стращая,

Проклятия надеждой освещая.

Произошла негаданная встреча.

При тусклом свете старых сальных свечек.

Лишь дети матерей не понимали,

Их пьянство равнодушно принимали.

 А во дворе, в углу, где рос терновник,

Задумавшись, сидел в тени полковник.

И подперев рукой вставную челюсть,

Обдумывал социализма ересь.

Корабль державы - рубка, мостик, кубрик.

Союз Социалистических Республик

Хватает места всем. Широко море!

Так отчего ж гнездится в трюмах горе?

И почему на Родине Советов

Жизнь не даёт простых даже ответов.

Лишь смерть Владыкой в воздухе витая

Касаясь тел, следов не оставляет.

***

Без цента за душой, без пенса в банке.

       В застёгнутой до ворота кожанке,

       Стоял он одиноко на перроне...

       Всегда готов к труду и обороне.

       Прощаясь с ним, ладонь в окне вспорхнула,

       В миг расставанья милая всплакнула.

       В разлуке всё нам видится иначе:

       В ней море чувств, в ней призрачность удачи.

       Толчок, другой - тусовка паровоза.

       В руках любви роняет слёзы роза,

       И лепестки как алые погоны

       Кружатся и ложатся под вагоны.

       Он был готов стать храбрым и везучим

       Блистать талантом ярким и могучим.

       Но в жизнь вошёл, имея дарованье

       Вселять в дурнушек пыл очарованья.

       На лацкане знакомый с детства профиль:

       Улыбкою чарует Мефистофель.

       Он пропуск, из сегодня, в завтра Мира...

       Где есть они; дуэт: Аркадий - Ира.

       Продать бы душу... Выбраться из мрака.

       Ах, как должно быть сытно, в узах брака!

       Говаривал полковник, старый дока:

       Ты, брат, еврей. С евреями морока.

       Рождён в стране, где в святости порядок.

       Ты пионер, приписанный к отряду.

       Ты комсомолец - коммунизма кроха!

       Но ты еврей, что неизменно плохо.

       Пусть ты талант, пусть даже гениален,

       Но ты еврей, ты к русским не лоялен.

       Еврей всегда тусуется в болоте;

       Кто не за нас, тот неизбежно против.-

       На Слоку побежала элетричка.

       Ландо ли, дилижанс, а может бричка...

       Не русская фамилия, однако...

       А потому воздержимся от брака.

       Слова как камень, брошенный с откоса.

       Вот завертелись круглые колёса.

       Дочь офицера разве ему пара?

       Что ждёт еврея? Счастье или кара...?

       И нет ответа. Шёл он быстрым шагом

       В свою семью, к таким же бедолагам.

       Где мать, отец, братишка, тётя Хая...

       Вошёл в подъезд он, горестно вздыхая.

       Там два бича, мясные две колоды,

       Из тех, о ком писал Державин оды,

       Хотели "взять" приличную хатёнку,

       Да "засветились" этому жидёнку.

       Когда-то активисты - октябрята,

       И неплохие, вообщем-то, ребята,

       Но минул срок и выпали картишки...

       Вручил райком путёвку им в воришки.

       Ох, тяжела ты русская десница!

       Реальность это, или просто снится?

       Не глячдя, что он мил и очень сдержан

       Аркадий русской удалью повержен.

       Возник в глазах и лопнул яркий шарик.

       -За что?

       - За то, что умничал, очкарик.-

       -Я, сроду не носил очков...

       - Всего то?

       - Теперь носи, раз сорвана работа. -

       Выходит на площадку тётя Хая:

       И справедливым гневом полыхая,

       Амбалу поварешкой засветила...

       За Арика России отомстила.

***

Мариночка, Мария, тётя Муся;

Приедем в Гомель - Гомель в Белоруси.

А дальше Киев, Станция Вапнярка...

Там Украина, полная как чарка.

Там речка Днестр, обрывистые кручи,

И грозовые ходят в небе тучи,

Там, гад плывёт извилистой дорожкой,

Цветёт орех под маленьким окошком.

Там хатка белая, соломенная крыша,

Там хлеб в печи, духмяным телом дышит.

Вишнёвые сады и абрикосы

Девичьи нескончаемые косы.

На ветках шелковицы паутина,

Хлебов взошедших острая щетина.

И солнца диск над гладью Приднепровья

Там вся земля заполнена любовью.

Мария. Маша. Манечка. Марина.

К себе тебя тянула Украина.

Здесь твои корни, все истоки рода

Здесь всё твоё: и люди, и природа.

От прадеда Мазепы до Романа -

Махновца, правдоруба, партизана.

Твой дед казацкой славой был овеян,

Нет Украины нынче, всё Рассея.

Колючий путь навязанных раздоров.

В лесах, степях, у каменных заборов.

Одни добро трудами наживали

Вторые кровь из первых выжимали.

Роман, отец твой, был мужик ядрёный,

Войною мировою разорённый.

Пахал, полол и множил свои гряды,

Но шли уже в деревни продотряды.

Опустошали хлев, амбары, душу

И стукнув кистинём в жидовьи уши,

Сказал Роман: я, Божий раб! Иуда

Рождён нечистым, именно для блуда.

Шлёт нехристей Москва. Не откреститься.

Пришла пора нам всем определиться! -

И положив окружье хлеба в троши,

Пошёл копать махновские апроши.

Ушёл. Пропал. И вымерло подворье.

Что ни село? То голод, слёзы, горе.

 То москали, то немец, то Петлюра...

Дубилась под плетьми любая шкура.

***

Сгорела хата, три сестры без мати;

Сырая печь, убогие палати,

Брат Пантелей, с младенческим умишком,

 Да, несколько прекрасных сказок в книжке.

Вот три сестры сошлись на перепутье.

Скакали всадники, сбивались в толпы люди.

Галдели, объяснялись, причитали.

И всякий день кого-то убивали.

Когда же ночь ложилась над степями

Гремели мертвецы вокруг костями.

И пучилась земля от вздохов тяжких,

И чьи-то руки гладили им ляжки.

А было это всё невыносимо.

Глаза сестёр глядят куда-то мимо.

Ведь были сёстры многих женщин краше

Что Паша, что Татьяна, а уж Маша...

       И доставалась полная им мера.

       Как ни привал три новых кавалера.

       И будучи, разыграны в картишки,

Опять в себя впускали чьи-то фишки.

Толпу людей прижало к Перекопу.

От их лица стремилась Русь в Европу.

Кричали, посинев: сойди к нам ангел!

И выезжал к ним вестник Бога, Врангель.

Белее лебединых крыльев, китель.

Толпа молилась. Знамо, небожитель.

Он проплывал как облако в зените,

И слышалось: пардон и извините.

Толпа спружинила и вытолкнула Машу.

Она едва не выронила чашу

Хранившую макухи четвертинку.

Красавица, сошедшая с картинки.

Породистым, скосив на деву глазом.

       Ведомый, уже чувственным оргазмом,

       Державший, прежде стать свою на танке

       Склонился перед нею божий ангел.

       И взяв её ладонь в свою ручищу

       Он Машу от земного зла очистил.

       Толпа вздохнула, это ли не чудо!

       Мираж исчез. А появился Хлудов.

Был генерал во френче итальянском.

Полувоенном и полугражданском.

Он не носил как прочие, погоны.

Велел толпе построиться в колонны.

И две сестры, притёртые боками

Пошли за мужиками, стариками.

Мужчин, что были в силе, помоложе

Вели к казармам: Помоги им Боже!

***

Рождённая, в краю степей ковыльных,

Мария море видела впервые.

Оно пугало силою шальною

Но восхищало, синею волною.

Тащил прибой могучие потоки

Их брызги омывали её щёки.

Ей расплетали косы, дуя, ветры

И облака садились на Ай - Петри.

Картина, словно вышивка на пяльцах,

Вдоль берега торчат гранита пальцы.

Горы "Медведь" проплешенный затылок,

Медузы плоть густая как обмылок.

Сбегающая к морю россыпь Ялты

И говор моря грохотом кувалды

Бьёт методично, камни разрушая,

Вдоль моря нитка берега кривая.

Она водой два мира разделила

Одним покой и вечность посулила,

Других из гнёзд согнала как пичужек

День ото дня, всё горестней, всё хуже.

К ней подошёл корнет из ординарцев

Двадцатилетний граф Владимир Карцев

Служил он генералу и короне

Был шефом гардероба при бароне.

Ему как многим нравилась Марина

Причёска его пахла бриалином.

Спина его изящна словно арфа

И бриз морской играл концами шарфа.

Не то, чтобы красавец, и не "рожа"

Услужлив, и в поступках осторожен.

Он пригласил Марину к генералу,

Вот старший офицер впустил их в залу.

Роскошен кабинет, почти из сказки.

Она вошла в него чуть-чуть с опаской.

Здесь жала пчёл безумие творили

И яд свой в позолоте растворили.

Когда бы рай был достижим на деле,

А не в мечтах, не в сказках, ни в постели,

В него она душою бы стремилась

И, несомненно, в ангелов влюбилась.

Из-за стола поднялся небожитель.

Крылом свисал с плеча парадный китель.

Склонил он голову, пророкотав органом:

Увидеть вас; и лечь на поле бранном.

Алмаз в толпе. Иголка в стоге сена

Как ты прекрасна, необыкновенна!

Как хороша! И плечи и головка...

Стройна, как трёхлинейная винтовка.

Эпитетов, не высказаны горы.

Оправданны слова, хотя и скоры.

Вы скрасите мои часы досуга

Теперь я ваш, а вы моя подруга. -

 И попросил Владимира: будь милым,

Всё исполняй, чего б не попросила.

Стемнеет лишь, веди в мои покои,

Не перепутай двери с перепоя.

Там, этот штаб-с, защитник трона, Хлудов.

       Не терпит баб-с и ненавидит блуда.

       Он нас обоих вышвырнет за двери.

       В роду мужицком, Хлудовы, все звери.