Пётр Клещук

Демьян Островной

Лепестки на брусчатке

Ее, вместе с сестрами, растили и пестовали у южного синего моря.
Щедрое солнце, благодатная почва и заботливые руки делали их красивыми, благоухающими настолько, что клиенты со всей страны приезжали, давали большие деньги, лишь бы завладеть ими.
«Гран-при» гордилась собой.
Она была неотразимой, выделяясь даже среди своих пригожих сестер. Стройный стебель, упругие, тугие листья, светились сочной зеленью, притягивая взоры. Крепкие шипы с коричневым отливом на кончике острия, защищали ее от нескромных прикосновений. Особое впечатление производил бутон – подлинное чудо природы и многократной селекции. Его бархатные темно-бордовые лепестки, по краю которых шла почти черная каемочка, напоминали дивную вазу. Капельки воды, задерживающиеся на них, сияли, словно редкие бриллианты.
В один чудесный день ее, как и все семейство, аккуратно срезали. Бережно, но так плотно, что шипы соседок больно вонзались в тело, их завернули мокрой тканью и загрузили в темное чрево самолета.
- Куда нас? - пискнула бледно-розовая, капризная «Анжелика».
- В какой-то богатый северный город. Не бойся, сестричка. – своим глубоким, грудным голосом попыталась успокоить ее «Черная Магия».
- Вот именно. Давайте поспим. Нам надо быть свежими и обольстительными. Иначе, кто на нас посмотрит. – поддержала сестру нежно-желтая кокетка «Близар».
Ночью их выгрузили на огромном, сияющем огнями взлетно-посадочном поле. Перенесли в закрытый грузовик. Было душно и дурно пахло угарным газом.
К утру их разместили в помещении, напоминающем аквариум.
Там было много таких, как они, и, совсем не похожих на них: причудливых форм и невиданных цветов. Некоторые отличались необычным, чуждым ароматом.
Каждый вид находится в собственной ванночке с отвратительной, отдающей хлором, водой.
За стеклом, на улице виднелась подсевшая куча грязного снега – предвестница первых дней весны в городе.
Сам город отличался действительно сказочной красотой. Однако ему не хватало уюта и жизнерадостности. Или южанкам просто так казалось.
Толстая, неопрятная тетка носилась между ними, грубо задевая и толкая их тонкие, изящные лепестки. Время от времени, она руками, одетыми в нитяные перчатки с обрезанными пальцами, хватала нескольких из них и передавала через окошко, в холод. Они больше не возвращались.
Вот в окошке появилась бритая голова какого-то типа с жирными складками на затылке и широкой красной физиономией без бровей. На месте, где должна быть шея, красовалась массивная золотая цепь.
- Этих. - коротким пухлым пальцем он указал на их группу. – и добавил – Всех.
Бабища поспешно-радостно схватила их в охапку и, отворив дверь, вручила типу.
Обнаженный цветок обдало стужей.
Открывая дверцу автомобиля, тип уронил «Гран-при» на брусчатку. Он даже не заметил этого.
Она почувствовала боль от грубой толстой подошвы модного башмака. Зелено-коричневые шипы не спасли от жесткой зимней резины автомобиля.
Покидавшее сознание навсегда запечатлело нежные бордовые лепестки, катившиеся по леденящей брусчатке под порывами северного ветра.
А в букете осталось четное количество южных роз.

Реквием киллеру

                                                                Посвящается АПЛ «К-458» 670м проекта,
                                                                приговоренной к сдаче в металлолом


Я – подводная лодка.
Имя у меня красивое – Субмарина, сродни человеческому –  Марина.
Но, я – убийца.
Мы, субмарины, все убийцы.
Я  охочусь за надводными кораблями.
И мои сестры тоже убийцы. Одни – убийцы городов, другие – подводных лодок. Но, не своих, а чужих, тех, которые не наши. А какие не наши, нам подскажут.

Самая желанная для меня цель – АМГ (авианосная многоцелевая группировка). А в этой группе есть авианосец. Ох, аж дыхание сводит, как я мечтаю о встрече с этим монстром!

В моем чреве несколько десятков крепких, обросших щетиной мужиков. Обращаются они со мной, как с уличной девкой. Честно говоря, не нравится мне это. Однако, мужчины они и есть мужчины! Невоспитанны, грубы – никакого намека на ласку или нежность.

Я иногда взбрыкиваю, капризничаю, чтобы сбить с них спесь. Даю им почувствовать, что я, все-таки, женщина. Недавно в полигоне они отрабатывали свой маневр погружения на предельную глубину. Я и решила с ними поиграть в ролевые игры: чуть-чуть придержала горизонтальные рули на погружение.

Ха-ха-ха!
Ой, не могу!
Видели бы вы, что творилось с моими мальчиками! Нет, не то чтобы они очень испугались, но возбудились чрезвычайно. Гормоны плотным туманом витали по всем отсекам. Адреналин вскипел даже в моей гидравлике и прокатился по изоляции кабелей высокого напряжения, вызывая сладкие ощущения в эрогенных зонах, отражаясь в показаниях многочисленных приборов...

Ну, на предельной глубине мне все же стало жаль мою гладкую, ухоженную, лоснящуюся, черную резиновую кожу и я снисходительно позволила переложить рули на всплытие. Правда, не без вмешательства этого невысокого, плотного бирюка, подающего отрывистые команды в центральном посту. И представьте себе, сотня  мужчин подчиняются ему и по его приказу такое-е-е со мной вытворяют! Между нами говоря, не скажу, чтобы во мне это вызывало отвращение. Скорее наоборот, даже приятно.

Вот и сейчас он как рявкнет: «Пузырь – в нос! Перевести горизонтальные рули на управление вручную! Боцман! Вашу…. твою…, тебя…!»  И дальше что-то такое непереводимое, но настолько сексуально-нежное на слух… Верите, я чуть не сомлела от блаженства. Ах, какой проказник!

Да, так о чем это я?
Об авианосце.
Осторожненько так, в темной толще океана подкрадываюсь к нему, обманув его противолодочное охранение, состоящее из надводных кораблей и подводных лодок. Их придумали люди.

Всеми фибрами души ненавижу авиацию. Эти самолеты – я их не могу обнаружить и уничтожить! А они меня – могут! У меня же нет зрения. Только слух и осязание. Самолеты и вертолеты тоже придумали люди. Извращенцы.
Садисты.

Маневрируя по глубине, ложусь на обратный курс для проверки отсутствия слежения лодкой противника.
Нет никого.
Фу-у-у! Пронесло.

Ныряю под огромное, мощное брюхо авианосца. Всем корпусом чувствую волны флюидов, исходящие от него. Дрожу от вожделения, осознавая свою незримую власть над ним. Он не подозревает всей опасности,  исходящей от этих фаллических форм, таящихся в моих стальных контейнерах и торпедных аппаратах, готовых рвануться по сигналу на авианосец вместе с его самолетами и сотнями людей.

Нарастающий рокот его турбин все сильнее бьет по акустическим перепонкам моего слуха, плотные струи воды и воздушные пузыри из-под его гребных винтов достигают моего корпуса, обволакивают мое тело. Ласкают, будоражат, вызывая нетерпение…

Только дайте сигнал, только позвольте!
Копошащиеся во мне тоже напряжены, их лица застыли, как металл в форме после плавки. Глаза недобрые, незрячие… Они ненавидят тех, наверху. Они тоже ждут. Ждут сигнала.

Но этот коренастый почему-то медлит. Его мозги трещат, кипят в поисках правильного решения на выбор позиции, на атаку…

Я его побаиваюсь. Пожалуй, это не страх даже, а преклонение. И от этого мне как-то сладко становится. Настоящие женщины меня поймут и даже позавидуют по-хорошему. Мне по нраву его крепкие ладони в перчатках, когда они сжимают ручки перископа на всплытии. Тут не забалуешь…
Красный свет освещения в центральном переливается на его суровом лице, плотно прижатом к окуляру.

Наконец-то, он принял решение.
Подвластна его воле, я грудью рассекаю тугую, сопротивляющуюся черную плоть океанской глубины. Ныряю под слой скачка, уходя на дистанцию пуска ракет.

«Боевая тревога! Ракетная атака!» - звучит в отсеках.
Я близка к оргазму. Я знаю по опыту учебных стрельб, как это будет. Еще мгновение и распахнутся створки моих контейнеров, подчиняясь властному голосу командира.

В мое естество, освободившееся от бремени боезапаса, бурно ворвутся тугие соленые струи океанской влаги, компенсируя массу покинувших мою утробу выкидышей. Я вздрогну всем корпусом. Вздрогну до легкого хруста в ребрах-шпангоутах, до райского умопомрачения в ЭВМ.

Сейчас, сейчас… Близок миг блаженства.

«Отбой боевой тревоги! Боевая готовность два – подводная». Боже, как это не ко времени! Весь кайф сломали…

Медленно прихожу в себя. Снова у них там что-то не срослось. И так уже не первый раз. Вернее, всегда.
Повинуясь, плетусь в базу.
Всплываю. Мерная волна покачивает, облизывая лунным языком мои бока.
Успокаиваюсь.

                                            *      *       *

А теперь…
Я состарилась, мое когда-то ухоженное тело покрылось пигментами десятилетней ржавчины.
Меня исключили из боевого состава военно-морского флота. Уже много лет мои ребята рассеяны по всем просторам России. До сих пор я чувствую на своих переборках прикосновение их теплых рук, мне чудится их горячее дыхание в стальных отсеках, слышны их гулкие шаги на корпусе.
Помнят ли, не забыли? 

Никому я не нужна.
Я.
Убийца.

Я  убийца?
А кто меня создал?
Кто посылал меня рыскать в холодной бездне Ледовитого океана, свинцовых водах Атлантики и теплых глубинах Средиземного моря в поисках цели?
Кто учил меня убивать? Я рада, что мне не пришлось этого делать!

Люди, люди…
Недавно вы вырвали мое изношенное ядерное сердце.
Вытравили мою израненную душу.
Убийцы…

Слепые

Эскалатор метро медленно, натужно нес на поверхность уставшую за день толпу.
При этом недовольно скрипел.

… Не заметить их было невозможно.
Тонюсенькая, хрупкая, как хрустальное изваяние, девушка с русыми волосами, в сиреневой болоньевой курточке с капюшоном. Необыкновенно красивая. Единственная странность – закрытые глаза. В левой руке – черная, парусиновая сумочка. Правая – на изгибе локтя спутника.
Парень – высокий брюнет с правильными мужественными чертами лица. На нем черная, из кожи куртка. Через правое плечо – небольшая спортивная сумка. Глаза открыты, но в них не отражается никакой реакции на окружающий мир.
Левой рукой парень бережно поддерживает, доверчиво лежащую на ней миниатюрную ладошку, на безымянном пальчике которой тоненькое обручальное колечко.
Супруги.
Юные.
Обоим не более двадцати лет.
В правой руке парня белая трость.
Незрячие.
Оба.
На троллейбусную остановку пара прошла, осторожно миновав людей и препятствия.
Белая трость никого не задела. Как они чувствовали этот мир, одному Богу известно.
Мокрый, слякотный мартовский снег вынуждал всех обитателей остановки ежиться и морщиться.
Неуютно в Большом Северном Городе.
Парень с белой тростью склонился к своей спутнице и что-то сказал. Она послушно, отдав ему сумочку, накинула капюшон на русую головку. И тут же ее ручонки, как лебединые крылья изящно-безошибочно взметнулись вверх, к его голове. Эти руки видели своего любимого. Они заботливо проверили, удобно ли сидит вязаная шапочка. Ласково скользнули вниз по щекам, смахивая капли воды, нежно потеребили подбородок. Руки были зрячими. Ими смотрели сердце и душа девочки.
Подкатил троллейбус – грязный и ворчливый.
Хлопок открывшейся двери прозвучал, как выстрел стартового пистолета.
Обезумевшая толпа, повинуясь сигналу, рванулась вперед – сработал приобретенный инстинкт.
Замешкалась, наткнулась на невидимую стену.
Остановилась.
Уплотнившиеся задние ряды не понимали причины задержки. Они осатанели и давили на передних.
У самой двери светилась серебристо-седая, волнистая шевелюра мужчины лет шестидесяти. Неуместное в этой ситуации благородство его еще больше подчеркивалось омерзительной погодой и ослепительно белым кашне, накинутом поверх приподнятого воротника черного пальто. Видать, из бывших.
Он-то, по всей видимости, и застопорил продвижение толпы.
Послышался хриплый голос краснощекого детины в пуховике и бейсболке, из-под которой торчал мясистый нос, заканчивающийся нелепой щеткой усов:
- Двигайся конкретно, древность!
Седая шевелюра попыталась интеллигентно объяснить:
- Видите ли, здесь надо бы пропустить молодых людей…
И указал на пару с белой тростью.
Такой аргумент не возымел на поведение детины никакого воздействия. Он усилил натиск всей своей стокилограммовой тушей.
Седая шевелюра пожилого мужчины на мгновенье, как-то странно и незаметно для окружающих, резко вздрогнула. Словно высокое напряжение пробежало по его фигуре, которая продолжала удерживать проем двери свободным.
Тело детины при этом обмякло и завяло непонятным образом.
Молодая пара с белой тростью проследовала по ступенькам в салон. При этом девушка задела бедром средний поручень прохода. Больно.
Пожилой мужчина поморщился. Как будто он столкнулся с холодным металлом.
Не торопясь, вслед он поднялся в троллейбус. Дышал часто и взволнованно.
Одним из последних в салон проскользнул детина и спрятался за спиной тучной тетки с сумками снеди. Не осмеливался поднять глаза, боясь встретиться с жестким взглядом пожилого мужчины.
Мест в троллейбусе оказалось больше, чем пассажиров.
Заметили это не все.
Молодая пара, шаря белой тростью по полу, нашла свободное место и села. В обнимку.
Незрячие видели счастье.
А мы все - слепые.