Александр Андреев

 Апокрифы эпохи Цзян

(из Ляо Вэя)

*

У философа Фака Ю была маленькая харчевня недалеко от Пекина. Одним дождливым днём он сидел в ней, вытянув босые ноги к огню, и маленькими глотками пил рисовую водку. Проходивший мимо крестьянин зашёл укрыться под нависавшими над входом пальмовыми листьями. "Ляо Вэй", – представился он и попросил налить ему выпить. "Фак Ю", – ответил хозяин и налил стакан до краёв. Крестьянин обиделся и ушёл.

*

Одним вечером Фак Ю сидел у окна и слушал разговоры в соседнем дворе. Говорили о том, что на севере началась новая война с гегемонистами. В это время в харчевню зашёл его знакомый банщик Ван Гог и попросил налить ему рисовой водки. Наливая, Фак решил подшутить над приятелем и сказал: "А ты слышал – в армию всех рыжих набирают". Ван поперхнулся и сказал: "Фак Ю!", а потом подумал и спросил: "Нет ли у тебя ножниц с лезвиями длиной в половину ли?" Фак зашёл в комнату и через минуту принёс ножницы. Ван отрезал себе ухо и сказал: "Теперь точно не возьмут!"


*

Однажды к философу Факу Ю подошёл прохожий и спросил: "Зачем ты закапываешь в свой огород книгу? И что это за книга?"

Философ ответил: "Зачем ты задаёшь мне вопросы? И кто ты такой?"

Прохожий сказал: "Я хочу знать причины действий и поступков человека. Меня зовут Ляо Вэй, я крестьянин".

Философ ответил: "Я хочу забыть все причины, все действия, все поступки и всех людей. Эта книга – "Книга перемен". В ней говорится о событиях, которые могут произойти, а могут и не произойти. В ней говорится о людях, которые боятся и радуются, правят Поднебесной и умирают. Мне не нужно знать, что меня ожидает, когда ты уйдёшь. Мне нужна чашка риса, который остывает у меня на столе. Иди туда, где стоит твоя чашка риса, и не беспокойся о причинах, заставляющих рис расти. Рис съедают тогда, когда он впитал все соки земли. Люди умирают тогда, когда впитали всё знание на земле. Проходи, прохожий, и не торопись".
И прохожий пошёл дальше.


*

Философ Фак Ю подрёмывал, лёжа на соломе в тени большой яблони, которая росла во внутреннем дворике его маленькой харчевни недалеко от Пекина, и во сне глядя на проплывавшие над головой облака. Он проснулся от того, что его соседи за забором начали громко обсуждать неудачное выступление китайской волейбольной сборной на Олимпиаде.

Несколько минут философ лежал, ожидая, когда же они угомонятся и он сможет спокойно спать дальше. Но разговор не утихал. Тогда философ пошарил рукой в траве, поднял большое спелое яблоко и запустил им через забор.

Раздался глухой стук, кто-то выругался, разговор смолк.

Так философ Фак Ю заработал первое очко на подаче.

Августовский Апокалипсис

...Тогда упал осколок неба

На ломоть хлеба, и вода

В стакане густо почернела

(Иль покраснела – ведь тогда

Сгущалась ночь), и стало горьким

Начало чистого ручья,

И тополя, столпясь на горке,

Молчали, и комар, урча,

Блазнил сородичей погоней

За тёплой кровью и питьём,

И приливала кровь к ладоням,

И бил в глаза фонарь, как днём

Слепое солнце, – но надолго

Пропавший ветер вспомнил нас,

И горлом чёрного Армстронга

На землю хлынул чёрный джаз...

Блюз для Ван Гога

1

По глубоким квадратам завьюженных снегом полей

Прошагал экскаватор, цепляя засохшее время,

Из-под груды тряпья извлекая мечи королей,

Доверяя метели крылатое летнее семя.

По проспектам полуночи ползают нетопыри

(Недопившие век, недоспавшие город медведи),

Да троллейбус-паук затаился до новой зари,

Чтоб собрать поутру всех застывших в натянутой меди.

2

...В сонно-розовый джем бутерброда небес и дорог

Окунуть наклонённые перья заточенных сосен

И по дымке писать кисеёй, как не мог бы Ван Гог,

Не поняв, что февраль – до весны долетевшая осень.

Канал имени Москвы

Серая плотная водная ткань –
Холст, загрунтованный в каменной раме.
Взгляд холодеет от взлёта на грань,
Словно в болонье под всеми ветрами.
Поздно для пляжа и рано для лыж,
Холодно птицам, но впору прохожим:
То ли листом под ногой шелестишь,
То ли лоскутьями скинутой кожи.
Брошенный прутик слегка покружил,
Чтобы застрять, зацепившись за берег.
Лодочник вёсла у стенки сложил
И приготовился пить до потери
Пульса, жены, уваженья коллег.
С запада к городу движется снег.

Мой город

Карты моих перекрёстков
Путают стороны света,
Делят любовь на квадраты,
Меряют верность в веках.
Камни заносит песками
Времени. Ветер рисует
Рваные чёрные знаки
На опустевших руках.

Эхо моих переулков
Прячется в мрачных подъездах,
Звякнув бутылкой портвейна,
Стукнув разбитым окном.
Память горит в кислороде
Совести. Красные буквы
Каркают в сумерках воли
Злым электрическим сном.

Улицы наших скитаний
Пахнут истоптанным снегом,
Сладкой горчинкой обиды,
Слабой февральской луной.
Утром шаги зарастают
Наледью. Робкое солнце,
Словно боясь потревожить,
Тычется в окна пивной.

На площадях и проспектах
В оштукатуренных рамах
Рвут паутину деревьев
Рельсы трамвайных путей.
Мысли сбегают по стрелкам
В сторону. Воспоминанья
Молча вступают в эпоху
Сверхзвуковых скоростей.

От воспалённого неба
Через колючий кустарник,
Мимо пропавших свиданий
Тропы ведут на причал.
Только вода не обманет
Странника. Северный ветер
Посторожит наше время:
Он мне давно обещал.

Море и небо

Если небо одно значит море одно
и ладья бестолково стремится на полдень
Тем кто гордо не лёг полным трюмом на дно
не дано океаны собою наполнить

За какою волной вместо штиля прибой
За какою кормой ненасытные чайки
Почему вместо бога играет гобой
парохода прошедшего мимо причала

В парусине просоленных впрок кораблей
нам запутаться проще чем в бархатной пене
где на сплющенном водами толстом стекле
литография впадин плиссирует тени

Как нам вырваться в мир где слепая печать
окаянного света бетонной пустыни
не мешает уставшим глазам отвечать
водопаду луны тёмным блеском в пучине

Как успеть оседлать гребень времени снов
и проснуться в прищуренном глазе тайфуна
Если море одно значит небо одно
и по небу спешит одинокая шхуна

Самаркандская правда

это жаркое утро достало до самых гланд
позабывших радость пломбира за сорок восемь
и Москва превращается в медленный Самарканд
к серым сонным пескам добавляя тугую просинь

враки Шехерезады сильней чем вчерашний снег
и молитвенный коврик найдёшь в любом магазине
улыбается в бороду благостный Улугбек
откликаясь на одинокий зов муэдзина

Утренняя дымка

утренняя дымка
сеть на фонарях
город-невидимка
спит и видит страх

стробоскоп мотора
бьёт издалека
перед светофором
красная река

тихий переулок
лежбище котов
свежий запах булок
день к зиме готов

Скоморошье

когда опустилась зима холодна
и твёрдою стала земля
и в голову лезут обрывками сна
четыре последних рубля
и город лежит у скрещенья дорог
а ветер толкает в поля
иди как идётся мой друг скоморох
дорогой других веселя

весь воздух ночной из котомки твоей
до утренних луж хрусталя
растает в тумане слепых фонарей
беспомощных ниже нуля
и каркнет ворона последняя здесь
невидимым снегом пыля
неси скоморох свою добрую весть
от плотника до короля

Серый декабрь

Шесть шагов выдох, два шага вдох – зимний режим движенья
По обесснеженной нежной Москве серого декабря.
Вечные вербы возле ворот вянут под воскресенье.
Ёлочный запах запер бензин – птицам на сухарях.

Бхагавад-гидов на небеса повыгоняло с улиц.
Сунулся в транспорт – можно забыть время в пространстве сна.
Токоприёмник тихо гудит. Нетопыри проснулись.
Снасти да ватник – в наших прудах рыба всегда красна.

Крыши краями, лёд топором, воздух снопом иголок
Режут на части маленький день в блюдце, в окно, в кровать.
Ветер несётся – нас обогнать. Вечер полог и долог.
Под заполошной ночной пургой солнцу не устоять.

Январь

Холодный город спрятал день
под ледяной замок.
Давай распробуем глинтвейн,
полуночный дружок,
станцуем под Unsquare Dance,
забудем про метро
и отдадим нечётный пенс
волынщику в бистро.

Кромешный город отстрелил
все звёзды по одной
и русла улиц затопил
пролившейся луной.
По узким скользким берегам,
цепляясь за мосты,
спешим к последним островам
звенящей пустоты.

Трамвайный парк, железный круг,
затянута петля.
Пойдём домой, мой милый друг,
пока тверда земля.
Пока поднявшийся буран
не залепил глаза,
тепло в моих твоим рукам,
и солона слеза.

Оттепель

Покровка льётся с серых крыш
на голову мою.
Звоню тебе, а в трубке тишь,
и я опять звоню.

Вращает свет веретено,
рассеян, но могуч,
и на троллейбусное дно
ложится рыба-луч.

И я ловлю её зрачком,
переходящим в сеть,
пока ты топчешь каблучком
невидимую твердь,

пока с уловом ждёшь меня
на дальнем берегу.
А капли по очкам звенят,
и видеть не могу.