Доктор Романов

Экскурсия

    Известие застало Алексея в мастерской, где он пытался установить очередной рекорд по количеству склеенных коробочек. Подошла старшая по трудотерапии и отчеканила:

- Ну, Стаханов, готовься. Поедешь на экскурсию. Заслужил ударным трудом.

    Такую новость сообщили еще двадцати девяти мужчинам и тридцати женщинам. В списке счастливчиков не значилась Надюшка. Да, это и понятно. Она только-только перенесла сеанс электросудорожной терапии и готовилась к следующему. Лешка переживал за Купцову, побаивался за нее.

    Довелось увидеть однажды такой сеанс: проводочки подключались к голове, и разряд тока приводил к большому припадку. А резиновая трубка с силой загнанного хищника сжималась зубами, сознание выключалось на время, а память о страшных минутах стиралась навсегда. Если надо – значит надо. Больные не спорят никогда, пусть даже ужасаются предстоящему.

    Медицинский персонал к экскурсии готовился тщательно. За кадром оставались бесчисленные сухие пайки, десятки упакованных историй болезни, ампулы с успокоительным. Заказ двух автобусов «Икарус» широко не афишировался.

    Решающее совещание врачей состоялось сверх таинственным образом. Главный доложил о договоренности с коллегой из Саранска как о факте, как о состоявшемся, и дал сутки на размышление. Он хотел, чтобы сопровождающее высшее звено действовало не по приказу, а вследствие душевного позыва. Помощники могут быть и без рвения, их потом наберут, но руководитель поездки…

    Начало намечавшемуся переселению психов случилось еще осенью. На всесоюзной конференции в Москве довелось нашему проживать в одном гостиничном номере с представителем Мордовии. Тот рассказал с грустью о пустующих койках в интернатах. Мол, не отдают родственники своих в лапы государства, ухаживают сами за умалишенными. Традиции крови не позволяют избавляться таким образом от больных, а заполненность учреждений страдает. Впору, закрывать некоторые интернаты, чего не хотелось бы делать на местах и о чем поговаривали в столице.

    Наш главный выступил с ответным тостом и поделился проблемой перегруженности психиатрической больницы. С ума сходят массами, хронизируются, класть некуда, выручим друг друга. И чокнулись на этом.

    Полгода ушло на подбор кандидатур-мигрантов. Опять же, дожидались второй половины весны, чтобы дороги – посуше, поровнее,

-2-

а обострение у дураков, как прошедший этап.

    Руководитель переселения проклюнулся, вызвался, постучался в кабинет на верхнем этаже ранним утром. Похоже, ночь не спал, обдумывал тщательно грядущее. Взвешивал несомненную ответственность и возможную выгоду. А когда выгода взяла свое, то, перевязав узел на галстуке, пришел к главному с аргументами.    

    Начальник подождал несколько часов, других желающих с другими аргументами не нашлось. Начальник объявил: «Руководителем поездки назначается Лившиц Михаил Исаакович. Неофициально».

    Фигура Михаила Исааковича в оставшиеся дни мелькала по разным отделениям. Подбирались медицинские сестры и братья-санитары. Доверие, доверие и еще раз это слово. Кроме того, конечно, опыт работы. Кроме опыта, безусловно, личный мужской интерес к сестрам. Они прощупывались основательно, почти что как жены. И нет в этом никакого инцеста, а есть физиологическая естественность. Хоть сестрой назови, хоть как…. Лишь бы не братом. Надобность в мужчинах у Исааковича для дела, для решения поставленной задачи. Но как без любви на войне?

    Автобусы подъехали к административному корпусу загодя. Сначала натолкали в них необходимые для дороги коробки, затем началась живая погрузка.

    Первым пошел Алексей Шаров, который Стахановым назывался. В автобус сел – галочка напротив фамилии в списке появилась. Обратно уж никак. У двери братья стоят, только почему-то без халатов. В другой автобус женщины заходят, галочки друг за дружкой на бумагу ложатся. Главный на проводы явился, лично везде заглянул, проверил и пожелал: «Удачной экскурсии, товарищи». Потом к Лившицу обратился на улице. Больные видели, как обратился, но не услышали, как сказал: «Ждем». И замахали руками провожающие, даже слезы у некоторых медиков появились. Только больные не могли понять: почему слезы? Экскурсии радоваться надо, а не плакать.

    Катятся красные автобусы, мелькают за окном деревья, деревни. Плавно движется экскурсия. Льется песня в головной машине. Женщины поют о разном. Подопечные довольны всем: накормлены досыта, водичку им в кружки наливают по первой просьбе. Не отрывается от стекла Шаров, интересна ему всякая малость. А как же иначе? Очень давно не выходил Леша за пределы больничного городка. Идти ему некуда, не к кому, незачем. Отлично, что теперь Надя Купцова появилась, с которой в мастерской можно видеться почти каждый день. Старшая по труду разрешила сидеть рядом, потому и бьет рекорды

-3-

Шаров. Всем хорошо от такой любви.

    «Эх, вот бы сейчас Надюшку сюда, в автобус. Больно уж он веселый и мягкий. Как приеду обратно, как увижу ее – буду рассказывать про экскурсию».

    Между тем, больные начали волноваться. Не потому, что они больные, а потому, что не собирались автобусы разворот делать. Михаил Исаакович находился вместе с женщинами и услышал роптание. Первые роптания, как первая трава весной. Едва-едва сначала, но обязательно вылезет и ковром покроет.

- Скоро обед, опоздаем. Таблетки не успеем принять.

    Доктор попытался увести в сторону намечающийся бунт:

- С чего это вы про обед заговорили? До него еще далеко.

- А ты, Исаакович, за дурочек нас не держи. Хотя часов ни у кого нет – желудок не обманешь. Поворачивай экскурсию.

    Это уже было серьезно, уже на ты перешли. Призыв исходил от Беляевой (прогредиентная шизофрения). Лившиц помнил из истории ее болезни: «Обычный фон настроения – угрюмо-недовольный. Проявляет оппозиционность, нетерпимость к любым замечаниям и советам. Прогрессирует напряженность, подозрительность, поведение определяется бредом». От Беляевой фактически отказались все родственники. Мама терпела до последнего своего дня, а когда умерла, не вытерпев, путь домой для Лены закрылся.

    Голос бунтующей не походил на роптание. Злокачественный вариант выступления Беляевой требовалось срочно лечить. Опухоль могла поползти, могла начать разбрасывать споры в любой момент. Про настроение в мужском автобусе Михаил Исаакович не знал, решил здесь объявить:

- Женщины, обед и таблетки мы взяли с собой. Прием пищи состоится совсем скоро. Домой возвращаться не будем, потому что едем в другую область, далеко. Теперь там будете жить, в новых условиях. Этот вопрос решался на уровне главных врачей. Спорить с ними не будем. Спорить – не советую.

    Беляева поднялась с кресла и двинулась по проходу к Исааковичу. Действуя по обстановке, сзади к ней подскочила опытнейшая медсестра Астахова с матрасом. Буквально оглушила Ленку ударом сзади, завалила на ближайшее кресло и прижала этим самым матрасом. Другая сестра спешно набирала «тройчатку» (аминазин плюс димедрол плюс анальгин), водитель поехал медленнее, часто поглядывая за салоном в зеркало. Нейтрализовав Беляеву, медики перевели дух, но Астахова матрас из рук не выпускала. Ее боевая стойка оказывала на пассажиров

-4-

нужное воздействие, внушая страх и следующую за ним кротость.

    Останавливаться следовало все равно. Туалет – не обед, не отменишь, надолго не задержишь. Тактика осуществления физиологических потребностей продумывалась заранее, но обстоятельства женского бунта вынудили Лившица поменять план. Пока Беляева и попутчицы находились под воздействием, решено было выпустить мужчин.

     Шаров, Кузьмин, двое Смирновых… Последним вывалился Тимур Луноход, прозванный так за шесть пальцев на каждой руке и ноге, за очень маленький рост и огромную голову, за кривые ноги. Избранные знали про имеющееся только одно яичко у Тимура, а тут все оценили большой и красивый член.

    Обочина журчала по-весеннему. Желтые струйки извивались по плотной насыпи, предварительно описывая дуги в воздухе. Луноход демонстрировал дальность выброса, предлагал посоревноваться санитарам, и все опять смеялись. Где-то недалеко чувствовалась Москва. Количество проезжающих машин возросло, и они клаксонами приветствовали компанию.

      Настоящее диво состоялось позже, как только женщины начали прорывать оборону медиков, и Михаил Исаакович махнул рукой:

- Пусть идут.

    Толпа в платках, толпа в штанах, все смешалось. Голые задницы из-под задранных юбок, опять ручейки, лужицы, а кое-где и большее.     

    Автомобильный поток почти остановился в обе стороны. Еле-еле плелись железные кони, потому что их хозяева любовались. А как оставить без внимания Тимура, машущего своим достоинством? Разве промчишься мимо задранного? Целыми днями однообразие в жизни шоферской: пейзажи проплывают, баранка крутится и на тебе – такое!

    Больные участвовали в придорожном карнавале, кружились и бегали. Женщины уже не хотели возвращаться, мужчины не знали правду. Свобода и будущее приветствовали сумасшедших странным образом.

     Хорошего понемножку, моторы завелись, двери автобусов закрылись, и экскурсия продолжилась. Услышав, что увозят навсегда, Шаров задумался крепче обычного. Со стороны остался незаметным: так же сидел тихо, но внутри себя Алексей ощущал тысячу маленьких муравьев, разрывающих на части душу. Они разносили Лешу по кускам, они что-то строили из унесенного и забыли про Надюшку. Материться Шаров не умел, а очень хотелось.

    Однако, ехали уже долго, свернули на проселочную дорогу, пытаясь сократить путь. Деревенские дома средней полосы выглядели иначе, не

-5-

по-северному. Смотреть на них всем надоело, к тому же, как говорится, смеркалось. За окном стирались контуры предметов значительных, превратились в серые пятна предметы маленькие. Портилась и проезжая часть. Колеса крутились с трудом, колеса преодолевали. Грязь доминировала, засасывала. Доехали до предела, и автобусы снова остановились. Дальше не получалось, причем это произошло посреди села, огни которого окружили заплутавших. Требовалась помощь.

    Михаил Исаакович пошел к центральному дому на огни, на висящий флаг. Его сопровождал Луноход. Начальник автопоезда велел Тимуру подождать на крыльце, а сам заглянул внутрь.

    В комнате приличных размеров сидел народ и курил. Народ слушал лидера, выделявшегося над столом. Увиденная картина напоминала совещание в психбольнице. Михаил Исаакович привык к подобным производственным сходам по пятницам, сразу почувствовал атмосферу – равнодушную и расслабленную.  Председатель вниманием вошедшего не одарил, даже планерку не прервал. Так, окинул взглядом Лифшица, его бородку сомнительную, очки и продолжил что-то про неисправные трактора.

     Потоптавшись у порога, доктор вернулся за Луноходом, привел его в хорошо освещенную комнату приличных размеров, показал народу. И лидер замолчал, и производственное совещание онемело. Теперь народ внимательно смотрел на Тимура.   

    Михаил Исаакович заговорил:

- Я прошу прощения за вторжение в вашу жизнь, но нам не обойтись без помощи. Посреди вашего (акцентировано сказал), села застряли два автобуса с пациентами психбольницы. Шестьдесят человек. Если мы останемся здесь на ночь, то мне придется их выпускать. Я не уверен, что смогу контролировать ситуацию до утра.

    Луноход продолжал притягивать взгляды. Осознали, что он – один из тех. А Тимур не понимал своей задачи, волновался и непроизвольно провел рукой по стриженой голове. Теперь шестипалую ладошку разглядели отчетливо даже из углов. Все разглядели.

    Получилось: нашлись исправные трактора, не один, не два, можно выбирать и буксировать. И дальше. Отцепились, по хорошей дороге полетели с открывшимся вторым дыханием. Выскочили из Горьковской области в полной темноте, потерпели еще немного и, не видя куда, приехали. Оказалось – туда. Экскурсия закончилась.

    У этой истории есть продолжение.

-6-

    Спустя несколько месяцев заведующий отделением неврозов Лившиц перемещался по территории больницы уверенным шагом. Он теперь всегда так перемещался. Цель доктора ждала в кабинете доктора. Создание из кудрей, ног и сладкого аромата готовилось выслушать бравый рассказ Михаила Исааковича. Лившиц придерживал под халатом бутылку шампанского. Для полноты восприятия. Уже был в образе, уже мысленно вытаскивал себя за волосы из болота и летел на ядре в Мордовию. И осталось только завернуть за угол, проскочить между кустов как-нибудь, но чья-то голова выглянула из веток, а затем и тело вылезло и распрямилось. Узнавался объект тяжело: обросший, грязный, рваный, покрытый листьями и травой, но узнавался. Перед Михаилом Исааковичем стоял Леша Шаров. Один из шестидесяти. Не смог без Надюшки, муравьи изгрызли окончательно, вот и вернулся.

7.10.2008

Настройщик

    Я обожаю нестандартных пациентов. Они отвлекают меня от рутины, будоражат и даже веселят мозг.

    Бывает, что какой-нибудь кадр выделяется сразу же. Например, возникает на пороге кабинета при огромных усах, при огромном перстне. Я смотрю на его палец и сравниваю размер камня со своей головой, и кажется – камень больше.

    Но чаще внешний вид не впечатляет. Обыкновенность превращается в особенность только спустя минуты, когда пациент разговорится и выдаст шикарную историю. Что называется, – на годы.

    Этот опоздал на прием. За него просили важные люди, внушали про серьезность. А он опоздал и выглядел пустяково. Когда брюки спустил, то трусов не оказалось, и объяснение попало по моей маленькой головушке: «Жена трусы постирала, уж извините». С такого объяснения все и началось. Рассказ грянул после жалоб, после осмотра, отдельной песней:

- Родители у меня были глухонемые, оба. Я умел разговаривать и на их языке, и на общем. Мужики, всегда игравшие во дворе в домино, впервые услышали мой голос в три года. Очень удивились, думали, что немые породили себе подобного. А я молчал, так как нужды в разговорах не видел. Мне бы их мужицкие проблемы? Ребенок ежедневно с трудом попадал домой. В коммуналке полы дощатые, шатались в меру. Если один из родителей стоял в комнате или сидел – ноги на полу, то проблем не возникало. Я топал за дверью, вибрация передавалась в комнату и «слышали», открывали. А отец любил на диване лежать, при такой родительской позе – хоть затопчись, стоять в коридоре не перестоять. Ключа мне не давали, звонок отсутствовал,  лампочку приделать для сигнала папе было лень. Он ведь плача никогда не слышал, возможные истерики уходили в пустоту, точнее в глухоту, поэтому не умел я кричать. Топал каждый раз ногами и ждал.

    Пациент поерзал на стуле, приноравливаясь, и продолжил:

- В комнате телевизор стоял столько, сколько себя помню. Он молчал, как вся наша семья. Я был уверен, что у всех молчат. В первом классе пошел в гости к новому товарищу, а там ящик такой же, но со звуком. Дружок понять не успел ничего, как я рванул в догадке к себе домой, добежал и хватанул за рукоятку тумблера…. Представьте, на восьмом году моей жизни телевизор заговорил. А вы спрашиваете про потрясения!? С тех пор нет никаких потрясений у меня, кончились. И что важно, через пальцы запомнил эту приятную волну, когда за тумблер схватился. Вот я трогаю шершавую поверхность пластмассового цилиндра, вот совершаю небольшое усилие, поворачиваю и как будто

открываю дверь. Сам могу, все получилось, результат оправдал ожидание, и вся гамма через пальцы. Без них никуда, понимаете, беречь надо.

    Сжались у пациента кулаки, будто прятал в них что-то, стесняясь. Скрывал гладкость и ухоженность рук. И еще. Будто оправдывал  пальцы.

- Терпеть я научился, удивлений особых не ждал, осталось почувствовать себя во вранье, и готов юноша для жизненных баталий. Однажды в школе разбили окно и свалили вину на меня. Учительница попросила придти с отцом. Я объяснил про глухонемоту, что приводить его бессмысленно, но она настаивала на папкином визите. Я доказывал: писать почти не умеет, зря затеваете процедуру. Тогда учительница сказала: «Будешь переводить, с человеческого». Сказано – исполнено. Явились мы вдвоем, и началось. Она всякие страсти про окно, про мое хулиганство, а я отцу про то, какой хороший сын и ученик растет. Папа слушал и гладил меня по голове. Учительница удивлялась: почему да почему такая реакция? Я-переводчик во вкус вошел, обнаглел окончательно и довел до сведения классной дамы значение жеста: дома со мной разберутся и накажут. Вот так и «поговорили». Всю обратную дорогу батя плечами пожимал, не понимая: зачем вызывали?

    На данном месте повествования пациент сгорбился, что свидетельствовало о его расслаблении и доверии к доктору. Темпа в рассказе не сбавлял, торопился выговориться:

- Не люблю карточные игры, один раз попробовал в десять лет, прогорел, и с тех пор отрезало, а если вижу этих валетов с дамами, то глаза отвожу. Я тогда не просто проиграл, а в наказание принужден был жениться. Точно. Ребята, участвовавшие в процессе, на выдумку горазды оказались и затеяли свадьбу. В невесты подсунули Катьку, я должен был сам нарядить ее и отвезти на себе в сарай. Меня запрягли, как лошадку, и разукрашенный лентами поскакал к первой брачной ночи, которая состоялась при лучах от солнца, похожих на ножи, проникающие сквозь стену. Непонятно, то ли сами ножи проделывали щели, то ли умело находили готовые. Нас заперли, Катька уселась на табурет, достала гребешок и попросила расчесать ей волосы. Это не волосы оказались, а струны. Пальцами перебирал-перебирал, подушечки напряглись, вот-вот зазвенят, и Катя вытянулась и замерла, сделалась вся такая точеная. Я ведь не картину с нее рисовал, не лепил, все равно позировала или мне казалось. Старшие пацаны, открывшие дверь сарая, сразу решили про нас: было.

    Рассказ оборвался. Особенный прием завершился. Пациент уходил с диагнозом и рецептом. Я даже не помню отчетливо причину, из-за которой появился в кабинете этот известный на всю округу настройщик музыкальных инструментов.

13.11.2008

Курица Ряба

    Хороша страна Монголия. Много в ней гор, степей и рек. Людей мало и редко в ней. Несмотря на малость, монголы – не жадные, и запросто могут подарить ребенка зарубежному другу. Геннадию предлагали, например. Да, он отказался от такой дикости, и думать нечего. Пусть своего не получалось, не клеилось, и Татьяна извелась до нельзя, но подарок в виде мальчика или девочки – это что-то пещерное. Мерещатся саблезубые тигры, шкуры медвежьи и общие женщины. Представляется такое время, когда отчеств не было, да и отнять, вероятно, было более важным, чем дарить. Монгол-хозяин, конечно, хотел как лучше, как всегда хотел, а странный русский не оценил.

    О минувших днях приходится вспоминать. Мысли невольно переползают из одной части головы в другую, возвращаются обратно, ищут новые дорожки в мозговом лабиринте. И так, каждую свободную от работы минуту. В бездетный дом идти не хочется. Поэтому заживается Геннадий на работе, пытается залечить рану. А как придет домой, снова – нарыв.

    Чаша домашняя полна, приятна, любовно лепили ее с женой, но тянет оторваться от этой музейности. И куда-нибудь на концерт, на глухой морской пляж или в элитную пивнушку. Туда, где детишки могут встретиться, разве что как казус. На работе – подольше, из дома – подальше, ну а Татьяну – не меньше, никак не меньше.

    С Таней разговорились однажды, и ее признания оказались похожими. Оба виноватыми себя ощущали. Старались много лет. Сначала три года старались на Родине, потом в Монголии три года, вернулись – и еще два  под интенсивным вниманием со стороны врачей. Согласовывали действия обоюдно и ответственно, но силы на одно и тоже заканчивались, и получалось, что на работе – лучше. Здесь реже думалось об одиночестве.

    Татьяну Геннадий, конечно, не бросит. Даже изменять не будет. А жить с направленным в застекольную пустоту взглядом становится так тяжко, что невыносимо порой.

    За окном мороз виделся всюду. Его приметы бросались в глаза. Люди бежали от троллейбусов к магазинам, чтобы успеть не замерзнуть. Дымы заводских труб стремились безоговорочно вверх, демонстрируя потенцию кочегаров. Автомобили тужились своими дымами горизонтально и сильно. Мутная завеса от них долго держалась в воздухе, не желая рассеиваться. Еще такая примета холода: ни кошек тебе, ни собак на улице не видно. И вдруг.

    Геннадий подскочил у окна, вытянулся, всматриваясь, не показалось ли. Из проехавшего грузовика вывалилась курица. Живая и вполне, в

перьях. Грузовик с ящиками уже за перекресток рванул. Сестры беглянки, сдерживаемые решетками, продолжали движение с автомобилем куда-то, а уличная тварь начала пробежки по тротуару. Недолго это длилось, потому что сковало курицу морозом лютым, и она замерла в сумерках на ровном месте, не соображая совсем ничего.

    Геннадий прыгнул к дверям, накинул пальто, вернулся к столу, вытряхнул мусор из корзины в соседскую и по лестнице быстро, прямиком на улицу к курице. Охотничий азарт будоражил недолго, далась птица легко, без особой возни. И смотрелась она в корзине редким образом, таким же, как и оказалась в ней.

    Неволя со злодейской перспективой, охота и опять неволя с перспективой неопределенной,  –  таковы этапы жизненного пути курицы за прошедший час. А дальше что?

    Весть о добыче Геннадия облетела этажи рабочего здания. Сбежалось большинство, в умеренном хаосе. Разглядывали едва живое доказательство чудесного спасения, трогали посланку пальцем, фактически тыкали, называли «бройлером» и ржали, ржали восторженно.

    Курица из мусорной корзины не вылезала, не просила ничего. Глазом замерзшим выстреливала в зрителей, голову поворачивая рывками. Была она цветом белая, гребешок традиционно отдавал кумачом. Окружившие ее люди теплели и таяли от вида курицы.

    Геннадий продолжал волноваться. Вскоре появилось раздражение от коллег. Остроты «бульончик наваристый», и «лучше в духовке запечь»  призывали к защите добычи. Есть ее не хотелось, а наоборот. Гена трудно дождался, когда разойдется маленькая толпа, и стал звонить:

- Таня, ты сегодня на работе не задерживайся, пожалуйста. У меня сюрприз.

  Татьяна что-то спросила.

-   Если я тебе сейчас расскажу, какой же это сюрприз получится?

  Татьяна что-то спросила.

-   Конечно, приятный, но даже не пытайся догадаться, не сможешь.

    И он поспешил доставить курицу домой.

    Ее уже ждали, по-разному. Кот Степан проявил формальный интерес, отошел в сторону и ушел в комнату. Таня захлопотала, растеряно задвигалась, затем притихла, присев возле коробки. Внимательно рассмотрела птицу, назвала Рябой. Белую курицу пестрым именем? Да, уж.

    Чинно подглядывали супруги за приобретением. Ели кашу. Думали об одном и том же и боялись об этом думать.

-3-

    Ряба, освоившись, к воде притронулась, зерна начала клевать. Поев, за судьбу свою не стала беспокоиться. Куриный мозг уснул, и глаз сощуренный явился тому доказательством. Все в доме уснули. Гена с Таней не сразу, ворочались, потом прижались друг к дружке… Перед засыпанием, с четверга на пятницу, подумали в который раз о самом желанном.

    Следующий день был опять рабочий. Для Геннадия пролетел незаметно: строились планы по благоустройству куриного жилья. Для Татьяны тянулся: «Не прорвется ли Степан в закрытую кухню?». Что делала Ряба, неизвестно, однако встретила людей радостно. Чувствовалось, что ждала птица-курица.

    В субботу в утреннем домашнем эфире прозвучало: «ко-ко-ко», и в коробке появилось яйцо. Обратите внимание: сначала курица, затем яйцо. Это важная последовательность событий, которую нельзя нарушать. А если нарушишь, то убьешь. А если убьешь – не получишь желаемого. Не надо ничего делать специально. Достаточно внимательного обращения с действительностью, и силы потраченные вернутся. Вернутся, не аукнутся. Восстанавливаем цепочку и продолжаем.

    Курица, яйцо, удивление людей. Первым был Геннадий, удивлялся первым, взял первым это белое и живое, принес Татьяне, передал бережно. Она подержала, дала понюхать Степану. Все приняли яйцо.  Не сразу решили, думали: можно ли его есть? Ряба подсказала на следующее утро, подарив второе. Можно есть. Яйца появлялись почти ежедневно. Курица старалась три недели.

    Морозы давно схлынули. Про них успели забыть. В форточку потянуло весной. Чуть-чуть потянуло в заметно приоткрытую. За окном на цвет была еще зима, а на вкус уже другое. Ряба встречала людей по вечерам. И однажды.

    Она не узнала их. Люди пришли и светились осторожным счастьем, опасаясь спугнуть его. Геннадий гладил по животу жену, тихонько заглядывая в глаза. Татьяна улыбалась. Курица впервые увидела ее такую. Курица поняла.

     Рябе ничего не оставалось, как умереть. Не сразу, конечно. Зачем огорчать людей? К тому же, нельзя нарушать последовательность событий. Мы помним. Поэтому курица сначала перестала дарить яйца, затем загрустила и уже спустя некоторое время – умерла.

9.03.2008