Кондрат Лушников

Диван

 
Диван стоял молча. Это был советской работы диван, достаточно обветшалый, с невзрачной обивкой, но еще прочный, повидавший многих людей, что пользовались им в разное время, и вот теперь он готовился к последнему своему переезду на мичуринский участок. Рабочие попытались его вынести целиком, но не смогли - и пришлось разбирать ветерана, отсоединяя спинку от самого ложа. Ему стало грустно оттого, что он теперь будет часто стоять один, в холоде, без людей, к которым привык за свои неполные двадцать.
Подумать только, на заре перестройки, в далеком 1985 году, его изготовили на Искитимской мебельной фабрике из дерева, которое привезли с далекого Нарымского края - из мест, откуда бежал когда-то Сталин и куда потом он же ссылал невинных, которые в основном повымерли, потомки кое-какие остались, работали, заготовляя лес и отправляя его на заводы и фабрики страны. Вот и его основа прибыла на мебельную фабрику, где прошла сортировку и сушку, обработку разными механизмами и соединение всякими шарнирами и шурупами. Обтянутый темно-коричневым гобеленом он превратился в вожделенную, по советским меркам, вещь.
Он помнил, как раскачивался в вагоне по пути в город N, как было холодно и сыро. Помнил, как грубо его выпихнули из вагона, не в силах поднять громоздкую конструкцию. А потом он красовался в мебельном магазине “Весна коммунизма”, совсем недолго, так как его сразу же купили. Он помнит руки женщины, ласково, прикасавшиеся к его гобелену и постукивание кулаком мужчины, которое отдавалось эхом где-то внутри.
Он никогда не забудет первый день в малосемейке по улице Сибирской, когда, раздев его от упаковки, молодые супруги бросились друг на друга, проверяя его крепость, прыгая и ползая по нему, словно приемщицы ОТК на фабрике. Сначала ему было немного больно, но потом, со временем, ощущение тяжести стало привычным и даже необходимым.
Супруги иногда ссорились, но он великодушно примирял их, завлекая широтой своих объятий, и ему казалось, что именно он самый главный в доме, что он может все или почти все. Через какое-то время в доме появился ребенок - плод той страсти и любви, которым диван был невольным свидетелем. Гордость одолевала, когда он чувствовал на себе маленький комочек, тихо посапывающий и смешно причмокивающий. Иногда, пытаясь привлечь внимание хозяйки к маленькому человечку, начинавшему ежиться и подозрительно ворочаться, он начинал жалобно поскрипывать, стараясь предупредить раздражающие, мокрые пятна. Его же стали, смазывая и подкручивая шарниры, ругать. Ребенок рос, проверяя своими методами его на прочность, прыгая на нем и с него так долго и много, что иногда хотелось плакать. Но диван терпел, оправдывая свое предназначение. Приходили друзья семьи, и тогда ему было весело, сжиматься и распрямляться от их приседаний и вставаний. Он многое видел, но молчал, не вмешиваясь в чужую жизнь, лишь изредка ворчал, скрипя шарнирами. На нем появилась накидка, более светлая, чем он сам, потом подушки, которые грели не только хозяев, но и его.
Диван вспомнил, как ребенок, будучи уже пятнадцатилетним, привел в гости симпатичную девчонку, и устроившись на нем, пытался обнять ее, а она кокетливо сопротивлялась. Потом они целовались… Тайна первого свидания была доверена ему одному. Он только прокряхтел, когда родители, обсуждавшие вечером какие-то дела и не подозревавшие, что их чадо выросло, устало погрузились в подушки. И вновь его смазали и подкрутили.
А как он не любил семечки! Когда супруги садились и щелкали проклятых детей подсолнуха, шелуха падала к нему внутрь, и становилось грязно и неуютно.
Зато диван любил тишину вечеров, наслаждаясь ароматом чая и слушая концерты или созерцая серьезные фильмы с картинами чьей-то жизни, которая казалась хозяевам интересной, захватывала их душу, заставляя ерзать по его широкой спине.
А еще ему становилось радостно, когда его отодвигали от стены, подметали грязь и протирали мокрой тряпкой - после этого дышалось легко и свободно.
Но время бежало неумолимо: он старел, спинка его прогибалась, шарниры истирались, шурупы ржавели, и ему было все тяжелее выполнять свои обязанности по дому.
Однажды он съежился от произнесенных хозяйкой слов: «Пора это старье выбросить, у всех уже импортные, а у нас рухлядь советская». Но муж заступился: «Нормальный старичок». Он же с тревогой стал ждать, ублажая своих хозяев, но это становилось все труднее. И вот это время наступило. Но его не вынесли на помойку, как другие отжившие свой срок вещи. Ему повезло, его везут на дачу, где он летом будет ждать встреч с дорогими ему людьми…

Письмо деду Морозу

Девочка Катя была  одна в квартире. Был вечер, шел одиннадцатый час, но мама не возвращалась. Уже три часа она  смотрела мультфильмы о Шреке и его друзьях, предварительно скачанных мамой за день до этого.
 «Мама ушла на два часа – подумала девочка – а уже прошло больше». Ее начало охватывать беспокойство. Катя оторвалась от мультика, подошла к двери. Но за ней было тихо.
Она сходила на кухню за мандаринами и снова устроилась возле компьютера.
Приключения экранных героев уже не радовали, все сильнее хотелось увидеть маму. Катя начала набирать мамин номер, но телефон был отключен за неуплату, о чем, нахально, повторял беспрерывно.
Она  опять устроилась перед компьютером: Шрек боролся с колдуньей, но Катины мысли были о маме.  Зевнув, малышка  медленно пошла в спальню. Там  было темно, и она включила маленький торшер. Забралась на постель, не раздеваясь, легла, просунув под подушку свои ручонки, и закрыла глаза.
Возле двери послышались голоса.
Девочка подбежала к двери: Мамочка, ты? Но за дверью раздался  чужой хохот. Ей стало страшно, и Катя отошла вглубь комнаты. Захотелось расплакаться, но вместо этого она вернулась на кровать. Уставшие глазенки упрямо закрывались, но она боролась со сном и думала: Неужели мама обманула меня? Сон как рукой сняло. Катя вспомнила про Новый год.
«Учительница попросила написать деду Морозу к завтрашнему дню, так чтобы он принес подарок, а я забыла!» - обеспокоено воскликнула Катя. Она соскочила с кровати, пошла в комнату, где стоял компьютерный стол, включила компьютер. Потом взяла чистый лист, ручку и задумалась. А через минуту ее неровным детским почерком выводила :
                                                      «Мой дедушка Мороз!      
Пишет тебе девочка Катя.
Мой дорогой дедушка,  мне хочется услышать твой бодрый и веселый голос, мне хочется услышать голос мамы!
Но это почти невозможно, я не могу пожелать вам приятного сна или доброго утра; поэтому надеюсь, что ты пришлешь мне сотовый телефон! Если можно, то пришли желтый, блестящий, с подсветкой. Сколько хорошего, можно, тогда сказать вам с мамой!
Милый, мой Морозик, единственный!
Если бы можно было увидеть тебя с мамой и прижаться к вам, самым родным и близким! Я думаю, что это возможно, тем более, что у мамы вчера появились права на вождение автомобиля. Взрослые говорят «На бога надейся, а сам не плошай»  а я думаю, что вы точно не оплошаете, вы придумаете, как преодолеть такое большое расстояние между нами!
Конечно, если бы я была нетерпеливой девочкой, то просила бы самолет, легкокрылый, серебристый, как твоя борода, но я  терплю, хотя  это непросто!
Тогда вы с мамой примчались бы быстро.  Мама бы испекла торт, и мы все вместе пили бы чай! Я бы обнимала вас, целовала бы и радовалась!
Я так  хочу вас видеть, что, пожалуйста, милый дедушка, сотвори чудо! Пусть, моя милая мама придет домой ко мне поскорее!
Родненький дедушка, мне ничего не надо, только ее! Пусть придет даже, если выпила  пива! Я не буду ругаться, что она курит! Пусть мама придет с дядей Вовой, пахнущим противно. Я не буду его дразнить! Дедушка, ты один у меня, и я умоляю тебя - сделай что-нибудь, пожалуйста!
Дедушка, милый, я подарю тебе все мои игрушки, помоги мне, я не хочу быть одна.»

И Катя расплакалась. Вскоре она плакала навзрыд, потом плечи ее вздрагивали почти беззвучно, а потом и вовсе затихла, положив головенку на лист  мокрой бумаги.

Самоубийство, или Как выжить?

На улице было темно.
Телевизор показывал гонку преследования по биатлону на чемпионате мира. На кухне горел свет, испускаемый из единственной лампочки поникшего абажура. За столом сидел человек, на вид 40 лет. Перед ним стоял стакан из темного непроницаемого стекла с черной жидкостью, именуемой кофе.
Слева от стакана лежали лист бумаги и старая опасная бритва в ножнах. Она была потертая от времени. Раньше такой бритвой разрезали войлок для ремонта валенок или дополнительной подошвы.
Человек изредка бросал взгляд на цветные картинки висевшего ящика, где у россиян не ладилось со стрельбой, но лицо его было неподвижное и непроницаемое. Отрываясь от гонки, он смотрел затуманенными глазами на бритвы, подолгу как бы изучая ее строение.
Последний из именитых россиян, промазал два раза. Медали россиянам явно не светили. Гонка сегодня не удавалась. Правда, оставался желторотый новичок.
Человек взял в руки бритву, нажал на выступающий конец, и ему открылось сверкающее ее жало. Он провел двумя пальцами вдоль лезвия бритвы. Шероховатые пальцы, большой и указательный, плыли вдоль нее, не касаясь друг друга. Наконец они встретились у острого конца, почувствовав кожу каждого и замерев на минуту.
Человек поднял глаза, неподвижно смотрел гонку, где норвежцы шли к наградам, как часы, неумолимо и точно. Он смотрел непрерывно, как их мишени, вспыхивают белым цветом. Они не ошибались, словно хорошо отлаженный конвейер. Наш новичок стартовал почти последний, график бега не впечатлял до первого огневого рубежа. Надежда, малюсенькая, умирала.
Человек поднялся, сбросив тапочки, осторожно ступая, вышел из кухни в большой коридор, из которого виднелись еще две двери. Медленно, кошачьей походкой зашел в дальнюю дверь. В сумерках ночи виднелись силуэты двух кроватей. В одной виднелась от света уличного фонаря голова дочки, покрытая густыми волосами. Он подошел поближе и услышал тихое ее сопение, словно всхлипывание, после нанесенной обиды. Человек постоял, переминаясь с ноги на ногу, тихо развернулся и прошел мимо сына, разметавшего свои руки по всей кровати.
Зайдя в кухню, он тяжело вздохнул, и осторожно закрыл за собой дверь.
Подойдя к столу, он снял рубашку и взял бритву, ощутив холод ее ножен. Комментатор, захлебываясь, что-то кричал. Человек пошел к балкону, и уже проходя мимо телевизора, бросил, на мгновение, на него взгляд. Уже пройдя его, человек остановился и снова посмотрел на черный ящик, разукрашенный внутри цветной формой спортсменов.
Наш новичок отстрелял без промахов и шел за двумя норвежцами после первой стрельбы.
Человек развернулся, устремив свой взгляд в телевизор. Норвежцы стреляли на третьем этапе, и их неоднократный чемпион красным цветом сигнализировал о промахе.
Комментатор кричал: Ничего, не потеряно. Давай Максимов!
Человек стоял и смотрел. Его рука, державшая бритву вспотела, и он переложил ее в другую. Человек, не отрываясь, следил за стрельбой Максимова на втором этапе. Комментатор молчал. Потом облегченно выдохнул: Молодец Максимов!
Человек немного согнул правую ногу в колене, переложив бритву в левую руку снова.
Второй норвежец стрелял на четвертом огневом рубеже. Четыре белых кружка, словно белые флаги, капитулировали перед его огнем, но пятый не сдался!
У комментатора прорезался словесный понос: Норвежцы дают шанс Максимову! У нас еще есть шанс. У Максимова есть шанс получить награду! Молодец Максимов!
Человек недовольно поморщил лоб. Выпрямился на обеих ногах и замер – Максимов подходил по времени норвежцев к третьему этапу, на ходу перекидывая палки в одну руку.
Человек, не отрывая глаз от Максимова, немного развернувшись корпусом, вытянул левую руку и машинально освободился от бритвы, положив ее на стол.
В кухне было тихо, только часы отсчитывали свой ход, тикая и его сердце, перегоняя кровь, как и положено природой человека.
Ура! – заорал комментатор - У нас будет награда. Может, золотая? Чем не шутит Максимов!
Ай, да новичок! Все можно восстановить в биатлоне! Учились бы футболисты Спартака у биатлонистов! Все можно в жизни сделать и преодолеть!
Человек нерешительно покачался на ногах и сел на стул.
Норвежцы закончили гонку и ждали результата Максимова, пока они были первыми.
Человек посмотрел на стол, взял стакан холодного кофе, глотнул и поставил назад. Включил кнопку электрического чайника и добавил громкость телевизионного приемника.
Максимов приближался к четвертому, последнему, огневому рубежу.
Комментатор и человек молча смотрели, как черные кружки перекрашивались свинцовыми зарядами в белые и разом вскочили, со своих стульев!
Победа! – буквально взревел комментатор – Надо дотерпеть до финиша! Он дотерпит, он столько времени ждал своего часа! Сколько раз его не брали в сборную! Он терпел, работал и ждал своего часа! Вот он на финише, все норвежцы отдыхают, 20 секунд он не проиграет! Мы с золотой медалью! Ура! Ура! Друзья я верил, я знал, что наши парни будут в призерах! Не могли не быть! Феноменальная победа!
Чайник отбурлил и выключился.
Человек взял со стола лист бумаги и раскрыл. В нем было написано: Простите меня, так будет лучше для всех. Обнимаю. Берегите себя.
И стояла подпись.
Человек долго смотрел, потом, не спеша, порвал на две половинки, потом еще на две и бросил мусорное ведро.

Скотина

Граф Михаил Михайлович Лежопеков пребывал в хорошем расположении духа. Мужчина в расцвете лет, со слегка посеребренными висками, маленькой аккуратной бородкой и усами излучал спокойствие и уверенность. Он сидел в своем любимом кресле, в японском атласном халате, закинув ногу на ногу, и переключал телевизионные каналы. Перед ним стоял небольшой столик с корреспонденцией, которую он захватил с собой домой, чтобы в тиши домашнего очага насладиться своим величием.  Письма, получаемые им, были тому подтверждением.
По Первому каналу шла передача о друзьях Березовского. Все они как один были одарены им и жестоко обмануты, когда шли против воли своего господина. Граф знал Березовского не понаслышке и всякий раз не только удивлялся способности злого гения, но и восхищался. Даже он, автор психологических бестселлеров, философ, автор уникальных методов духовно-эмоционального освобождения от страха и изменения логики ошибок, не смог бы придумать и толику психологических трюков, которые Березовский воплотил в жизнь.
– Удивительный жулик. Разве мог быть ему соперником Распутин, кровь которого обагрила дворец Юсупова, нашего брата княжеского рода, расправившего с царским злодеем, – улыбнулся тихо Михаил Михайлович.
«Но и мы не лыком шиты. По крайней мере, мы не пешки какие-нибудь, а строим свою жизнь, здесь в России, где и Березовскому уже не место», – с удовлетворением отметил Лежопеков, и плечи его расправились, а глаза засверкали ярким огнем.
Да, графу было чем гордиться. Он – создатель Лиги Возрождения Традиций  Монархии. В России, где рухнула одна вера – в коммунизм, а вторая – вера в религию – набирала силу, появилось много разных сект, обществ, которые пытались заманить народ, оставшийся без духовного одеяла, коем прикрывалась душа более слабых.
И граф нашел свой ход, коммерческий и единственно правильный, – он создал Лигу, которая возрождала стремление высоких людей к объединению, пусть вокруг монархии, но, главное, в коллективную организацию, психологически подменяющую другие веры и религии. Гениальность хода Лежопекова, заключалась в точном знании психологии человека, особенно с большими деньгами, живущего в обществе, где сильна вертикаль власти. Он прекрасно знал страхи таких людей в таком обществе и желание их примазаться поближе к власти. Им хотелось хотя бы временно чувствовать себя уверенней, находясь в обществе с сильными мира сего. А для этого нужно было немного – разработать и изготовить высокие награды, ордена и медали, дорогие и красивые, заручиться согласием нескольких важных, влиятельных персон, вручив им ордена, к примеру «За верность Отечеству». Далее – хороший рекламный сборник с особами важными и известными. И письма всем руководителям предприятий с примерным содержанием.

 «Многоуважаемый господин!
Лига Возрождения Традиций  Монархии и ее Орденский капитул рассмотрели Вашу кандидатуру на награждение орденом «За верность Отечеству», согласно традициям русской монархии в Табели о рангах гражданских чинов.
Этим орденом награждаются видные общественные и политические деятели, деятели науки и культуры, генеральные директора, главные конструкторы, президенты холдингов и корпораций, крупные военачальники, народные артисты, народные художники, известные писатели и все те, кто своим трудом не только прославляет, но и возвеличивает нашу державу.
Нашими орденами и медалями награждены граждане Америки, Великобритании, Франции, Германии, Чехии, Болгарии, Украины, Грузии и Армении.
Учитывая Вашу необыкновенную занятость, Глава Лиги, граф Лежопеков Михаил Михайлович готов встретиться в удобное для Вас время.

С уважением Командор Орденского Капитула
Пухин Ю.Ш.»

К письму приложен сборник, на страницах которого уважаемый господин видел губернаторов, президентов разных копаний, депутатов, генералов, артистов, вроде Журавлева, с сияющими на их груди орденами – и он млеет и рвется в их компанию, чтобы стать заметной фигурой в возрождении Отечества.
Он приезжает или прилетает к графу, получает счет на несколько тысяч долларов, оплачивает – и ему в Кремле или Покровском соборе вручается орден, символизирующий его значительный вклад в прославление нашего Отечества. Душа у господина тает, хотя немного жаль денег, но тщеславие согревает душу. А главное, у него почти исчезают или притупляются страхи, ибо он принят в общество, которое вершит судьбы человечества на одной шестой части суши Земли.
Граф же кладет на свой счет с каждого награжденного пару тысяч долларов, и ему хватает на жизнь с широко открытыми глазами. Конечно, делиться приходится, но без этого в нашей жизни высот не добиться.
- Чистый и красивый бизнес, как мои ордена во славу Отечества, – гордился собой Лежопеков, открывая конверт за конвертом, в которых руководители предприятий просили о встрече уважительно и елейно.
Вот консул Болгарии сообщает о приезде, выражая уверенность, что дело монархии расцветает на земле Российской, а французский славист Герра хвалит графа за возрождение традиций великой российской монархии.
«Все ждут встреч, – с удовлетворением отметил граф, – понимают важность нашего дела».
На столе осталось одно толстое письмо из какого-то города, которого Лежопеков не помнил, – Чита. «Да, Россия – большая страна, – подумал Лежопеков. – Но и туда мои менеджеры добрались. Интересно, почему такое толстое? Наверное, приглашают к себе. Провинциалы хоть и ругают нас, москвичей, но постоянно зазывают к себе – понимают, что без Москвы они нули».  Лежопеков разорвал конверт и принялся читать.

«Уважаемый Командор Орденского Капитула!
Огромное спасибо уже за то, что Ваш Орденский Капитул потратил свое драгоценное время на мою скромную особу, рассмотрев ее на своем совете!
Еще большую дрожь вызывает мысль, что предметом рассмотрения меня, маленького человечка нашей страны, стало такое событие, как выдвижение на награждение орденом «За верность Отечеству»!
Более того, сам граф Лежопеков Михаил Михайлович, Глава Лиги, в которой тесно от великих имен и званий, предлагает мне встретиться в любое время!
Мое тщеславие вспорхнуло с насиженного места, словно птица после выстрела охотника. Скажу честно, Ваше письмо так обрадовало меня, что лицо мое озарилось сияющей улыбкой, я ощутил себя великим князем, на которого со всех сторон устремляются восхищенные взгляды! Первый орден, да какой – «За верность Отечеству»!
Такой сладостный миг я давно не ощущал в своей жизни! Спасибо Вам, мои дорогие собратья! Дорогие мои, графия и князья, я осчастливлен Вашими сиятельствами!
Какие великие люди снизошли до ничтожного человечка и не просто протянули руку, но и приглашают к себе на равных, да еще за орденом!
Мысли мои путаются, сбиваются, рисуют радужные картины, одну приятнее другой, но…
Простите простолюдина, но не могу я без тени сомнения принять такую почесть для своей груди. Что-то мешает мне откликнуться на Ваш благородный призыв - то ли природная скромность, то ли страх перед великими, власть предержащими, то ли чувствую свой шесток, как сверчок провинциальный, то ли слова мамы засели глубоко в голову, которая говорила мне: «Сынок, не вылезай слишком, народ не любит этого».
Первая мысль посетила меня: «А может шутят, бояре?»
Хотя не похоже. Бумага лощеная, герба красивые, письмо ни чему не обязывает, кроме встречи с графом Лежопековым. Фамилия, правда, странная, но это бывает сплошь и рядом. Хотя, убей не пойму, как лежа, его величество умудрялся печь, а самое главное –зачем графу печь, когда прислуга есть. А может, граф был разорен? Наверное, в карты проиграл? Или сожгли деревню всякие Пугачевы да Разины, а он потом воевал против этих несознательных крестьян, защищал Отечество наше от грязи и волнений? Поэтому и стал снова богат? Но как умудрился сохраниться в графах и при Ленине, и при Сталине? Необыкновенно умный, видимо, был – лучше Штирлица, а вдруг он и есть его прообраз?! Тогда его Юлиан Семенов должен был знать.
А если он, разведчик? Чей тогда? Если граф, да старый, раньше жил при Советах – значит, шпион. Неужели из ЦРУ? Стоп, а как же Лига Возрождения Монархии?..
А что, отличное прикрытие, лучше, чем у Бабеля! Нет, умный черт! Надо же! Основал Орденский Капитул – намекает на капитуляцию страны врагам? Совсем хитрый… Но так умно придумал, что товарища Берию обвел вокруг пальца!
Стоп! А, если в Капитул этот завлекают специально?.. Идите – кто хочет быть графиями, мы вам орден на грудь, а завтра в тюрьму по этапу, господ проклятых! Просто и ясно.
Не может быть, там же господин Горбачев, кроме Лежопекова! Обманули? А вдруг он тоже шпион, и поэтому и Союз развалил! Вроде сходится, но зачем сейчас-то выдавать себя? Мне, кажется, еще не время. У нас в России непонятно, что может произойти через час, уж не говоря о годе. Нет, Горбачев не шпион! Его провели, как, впрочем, и всех остальных от Лигачева до Ельцина, да и умом он не больно блещет!
Боже мой, что я наговорил Вам, уважаемые мои коллеги графы!
Не хотел я лишнее говорить. Хочется, конечно, очень к Вам, душа прямо рвется несносно, но не могу – боюсь, чего бы не вышло! Простите и вычеркните меня из верноподданных Вашему Отечеству. Неустойчив, недостоин, боюсь всего, какой из меня защитник, да и мысли всякие одолевают…
Не Ваш, Михаил Русских
А если серьезно, то хочется одной награды. Вернуть бы отцовскую медаль"За отвагу", которую в детстве обменял на марки....»

– Скотина, выродок! – выругался граф, и у него испортилось настроение…