Анастасия Хельви

Сказка о любви и смерти

Нас было двое, что любили её, – он и я. У него было красивое лицо, длинные густые волосы, вьющиеся кольцами по плечам, и фигура воина. Для человека он был довольно высок. Я же для гоблина – невелик. Моя холодная зелёная кожа, моя голова, покрытая редким белёсым пушком, моё тощее сутулое тело… Она, конечно, поначалу не обращала на меня никакого внимания.

Она… Молодая женщина по имени Сильфида. Почему её так назвали при рождении? Понятия не имею. Сильфиды – духи воздуха. Лёгкие, полупрозрачные, похожие на лесных нимф. Моя Сильфида была не такая уж лёгкая и прозрачная. Её стройная, но наделённая всеми необходимыми округлостями цветущей женственности фигурка часто мелькала то здесь, то там в нашем небольшом старинном городке. Когда она проходила мимо меня, я чувствовал её аромат. За ней шлейфом тянулся аромат доброты и какой-то светлой грусти. Гоблины, в отличие от людей, умеют не только различать ароматы, но и смысл, сокрытый в них.

Я ничего не знал о ней, кроме того, что она была приёмной дочерью какой-то богатой старухи, и служила той старухе верой и правдой. Ещё в доме этой старухи, у которой жила Сильфида, был ребёнок лет пяти. С него и началась наша дружба. Мальчишка сбежал из дома, и Сильфида носилась весь день по городу, ища его. Но – тщетно. Тогда она побежала по окрестностям. Её простое белое платье, опоясанное красной ленточкой, без конца мелькало у меня перед глазами – ведь я не отставал от неё ни на шаг. Вдруг я услышал позади себя – с противоположной стороны, куда бежала Сильфида, короткий взвизг и всплеск. Кто-то явно свалился в воду. Я бросился туда, где раздался всплеск и обнаружил малыша, отчаянно барахтающегося в лесном омуте. Он хватался ручками за скользкие края мостика, но уцепиться не мог. Я взял его за ворот и выудил из воды. Ребёнок отряхнулся и с ужасом уставился на меня.

- Ты кто? – пробормотал он.

- А тебе какое дело? Я спас тебя, так и радуйся, - ответил я ворчливо.

- О, Господи, - послышалось за моей спиной. Я обернулся и увидел Сильфиду. Её большие серые глаза были широко раскрыты и смотрели на меня с невыразимым удивлением. Это было приятно – не с ужасом вовсе, а удивлением. Она подошла совсем близко и села рядом со мной, и я снова уловил её аромат. На этот раз воздушный шлейф благоухал светлой радостью. Она молча протянула мне руку. Я не шевельнулся в ответ. Больше всего на свете в тот момент мне хотелось провалиться сквозь землю. Но она всё-таки взяла мою руку и пожала её. Как ни странно, к ребёнку она не потянулась, а лишь посмотрела на него с укоризной, погрозила пальцем и заплакала. Ребёнок тоже заплакал и обнял её.

- Как тебя зовут? – спросила Сильфида, когда мы вместе возвращались в наш городок. К счастью, она была небольшого роста, и мне не пришлось смотреть на неё снизу вверх.

- Лейв – ответил я коротко.

- Лейв – это, кажется, наследник, что ли… - задумчиво произнесла она.

- Да какая разница, что это значит, - пробормотал я и смущённо покосился на свою собеседницу. Уверен, что вид у меня был весьма недружелюбный. К тому же я всё время что-то бубнил себе под нос, потому что ужасно робел перед Сильфидой и волновался. Но на неё это никак не подействовало. Аромат светлой радости тянулся за ней всю дорогу до дома, что мы прошли вместе. Когда мы расставались, она сказала: «Ты необыкновенный. Я повидала множество гоблинов, но они все такие недружелюбные и глупые! А ты – прелесть! И ты спас моего ребёнка!» - сказала и захлопнула за собой дверь. Вот так-то. Я потоптался на месте с минуту, что-то ворча себе под нос от волнения, а затем побрёл в свою хатку.

Конечно. Мы подружились. Не сказать, что виделись часто, но когда виделись – было весело и тепло нам обоим. Сильфида решила немножко позаботиться обо мне. Судя по всему, я вызывал у неё материнский инстинкт. Так, например, однажды она пришла в мою хатку и вычистила её до основания. Боже милосердный! Зачем она это сделала! Я лишился стольких важных вещей! Старое расколотое зеркало, которым пользовался ещё мой дядя – семейная реликвия, можно сказать, переплёт магической книги, принадлежавшей моей прабабушке… Книга не сохранилась, зато переплёт… Это же тоже реликвия! А Сильфида всё это выкинула, и многое другое! Кошмар! Хорошо, что хоть до моей кладовой не добралась! Я так расстроился, что перестал разговаривать с ней. Она обиделась и ушла. Потом мы встретились на улице, она как ни в чём не бывало заговорила со мной, и всё пошло по накатанной. Мы помирились.

Потом она стала брать с собой на прогулки своего ребёнка, и для меня это оказалось неплохим развлечением. Мы с ним совсем неплохо понимали друг друга. Только вот Сильфида наше веселье воспринимала с трудом. Но терпела.

Мои братья-гоблины смеялись надо мной, считая идиотом и извращенцем, который служит человеческой женщине и на что-то надеется, истязая своё сердце. А я уже не представлял другой жизни. У меня наконец-то появились близкие, по-настоящему дорогие мне существа, что уже давало ощущение счастья, недоступного для гоблинов.

А потом явился он. Тот самый чужак с красивым лицом, длинными густыми волосами, вьющимися кольцами по плечам, и фигурой воина. По началу, казалось, он обосновался в нашем старинном городке не надолго. Кажется, он ехал по какому-то делу, и наш город должен был послужить ему лишь перевалочным пунктом. Но пришли какие-то письма, и он застрял месяца на два.

Однажды я поджидал Сильфиду возле её дверей в наше обычное назначенное время, и вдруг увидел, как она выходит из дверей… вместе с ним. При этом нужно было видеть, как он на неё смотрел…

Сильфида отказалась выйти за муж за этого упыря в красивой оболочке, и теперь гроб с её телом стоял в городском костёле. Сначала он шантажировал её тем, что пустит по миру, отняв дом у её покровительницы, затем – что отберёт ребёнка. Ребёнка Сильфида отправила к родственникам, в неизвестном направлении, так что этот план незваного гостя не удался. Когда он узнал об этом, то спалил её дом вместе со старушкой, которая не успела оттуда выскочить, ибо дело было ночью. Почему меня не было рядом? Как только он начал ей угрожать, я предложил тихо перебраться в мою хатку, но Сильфида отказалась – она не хотела оставить свою покровительницу, которая ни за что не снизошла бы до жилища гоблина. И вот произошло великое несчастье: дом сгорел вместе с живым человеком, а Сильфида, хоть и не получила ожогов, наглоталась дыма, до последнего пытаясь спасти старушку. Но замок спальни хозяйки дома оказался заблокирован от высокой температуры – дверь уже горела, и ничего нельзя было поделать. Горожане помогли мне вышибить входную дверь, я облился водой, пробрался в горящий дом и с трудом вытащил оттуда Сильфиду. Но было уже поздно. Она умерла от отравления угарным газом.

Не помню, что со мной было. Наверное, я стал выть и кидаться на испуганных, столпившихся вокруг меня и моей погибшей возлюбленной людей, потому что вскоре обнаружил себя крепко привязанным к скамье в городской тюрьме.

Нельзя было терять ни минуты. Или я останусь здесь навсегда в состоянии безумия, или верну себе Сильфиду, или умру, что тоже неплохо по сравнению с тем, чтобы остаться здесь. В критических ситуациях гоблины обнаруживают демоническую силу. Я прокусил связывающую меня веревку острыми зубами, выломал прутья тюремной решётки и оказался на узкой улочке. Здание городского костёла возвышалось в миле от меня. Но сначала мне нужно было найти своего врага. Чутьё никогда меня не подводило, и вскоре я нашёл его в одном из местных притонов, в совершенно пьяном виде, с двумя проститутками на коленях. Он весьма красочно рассказывал им историю о некоей дуре с сомнительной внешностью, которая отказалась выйти за него за муж по своей немыслимой гордости, за что и была наказана Всевышним смертью. Проститутки оглушительно хихикали, а мой враг пощипывал их за интимные места и, не переставая, сосал какую-то жидкость – то ли вино, то ли что покрепче – из глиняного сосуда.

Я затаился у окна и стал плести заклятие. Впервые в своей жизни я занялся этим всерьёз. Раньше лишь баловался с мышами в своей одинокой хатке или на соберушках с собратьями.

Мой враг вдруг перестал смеяться и, оставив «подруг» и пойло, вышел из притона на улицу. Он растерянно огляделся по сторонам, затем направился в сторону костёла. Я шёл вслед за ним и непрерывно бормотал себе под нос – только вовсе не бессмысленные слова от волнения, как это было при первых встречах с Сильфидой – а вполне осознанные фразы, имеющие великую силу над слабым и порочным человеческим духом.

Наконец, мы приблизились к костёлу и вошли внутрь. Мой враг не мог ни видеть, ни слышать меня, ибо я огородился от него непроницаемой стеной магического круга. А потому мне ничто не помешало броситься ко гробу возлюбленной, прижаться к её ледяным рукам и заплакать. Тени уже легли на её миловидное лицо, но тело сохраняло свежесть, тем более, что в костёле было очень холодно.

Мой враг шатающейся походкой – ведь он был весьма пьян – приблизился к нам, склонился над усопшей и стал ругать её самыми грязными словами, которые приходили на его затуманенный алкоголем ум. Отрицательные эмоции захлестнули его, и мой час настал.

Я стал читать заклятие над телом Сильфиды, призывающее душу, недавно покинувшую тело и не успевшую уйти слишком далеко от него, вернуться. Я почувствовал, как она вернулась и услышал её плач, но неумолимая природа требовала соблюдения равновесия во всём. Однажды ушедшая из земного мира душа может вернуться естественным образом лишь в обмен на другую душу, причём обмен должен произойти в одну и ту же долю секунды над телом усопшей. Я поднял левую руку и стал вытягивать душу моего врага, одновременно протянув правую для того, чтобы на неё «присела» душа Сильфиды. Страшная сила отделилась от меня, я увидел, как душа моего врага отделяется от корчащегося в невыносимых мучениях тела, и перетекает в мою ладонь. Лишь только её грязновато-зелёный шарик оказался в моей руке, я с силой прижал золотистый шарик души Сильфиды к её неподвижной груди, а грязно-зелёную массу души моего врага откинул в сторону алтаря, где возвышалось распятие. Послышался треск, вой, языки пламени отделились от распятия и объяли грязно-зелёный шар, унося его куда-то в небытие.

Я с ужасом воззрился на неподвижно лежащую в своём гробу Сильфиду. Её душа вошла внутрь и не выходила обратно. Значит, получилось? Я склонился над возлюбленной, воля стала покидать меня, на смену сосредоточенному напряжению пришли страшная тоска и усталость. Я вытащил её из гроба, сел на каменные плиты костёла, прижал к себе неподвижное тело и впервые горько заплакал. Вдруг Сильфида шевельнулась. Или мне показалось? Нет, не просто шевельнулась, а ещё и вздохнула. Затем её стала бить дрожь – нормальная реакция вернувшегося к жизни тела после воскресения. Сильфида открыла глаза и бессознательно блуждала взглядом по мрачному помещению древнего костёла. Затем её взгляд стал более осознанным. Она, наконец, подняла глаза на меня.

- Кто вы? – её вопрос я понял скорее по движению губ, чем по голосу.

- Лейв. Ты не узнаешь меня, Сильфида? – как можно более спокойно ответил я ей.

- Не может быть! – еле слышно пробормотала она.

Разговаривать, сидя на ледяных каменных плитах, было невозможно и никчему. Я поднял своё сокровище на руки, сам удивившись собственной физической силе, и покинул мрачное здание. Вскоре мы были в моей хатке, Сильфида сладко спала, свернувшись калачиком на тахте, а я пошёл на кухню – посмотреть, чем смогу накормить её, когда она проснётся. Ведь ей понадобится восстанавливать силы. Впрочем, так же, как и мне. И вот мой взгляд при свете свечи случайно упал на серебряный кувшин. Я постоял некоторое время в полном недоумении, затем схватил кувшин и стал вглядываться в него. На меня смотрело лицо довольно молодого человека – худое и бледное, лицо человека, сильно уставшего от только что перенесённого тяжёлого испытания. Я бросился в кладовую, где хранились мои магические книги. Найдя нужную страницу, стал лихорадочно поедать её глазами, и вдруг слова. Всего несколько слов: «Гоблин, успешно вернувший жизнь невинно убиенному через изъятие души у его убийцы, обретает человеческую природу и человеческую внешность».

Послышались шаги за моей спиной. Неуверенные тихие шаги моей возлюбленной. Я обернулся, у меня в глазах стояли слёзы. Сильфида бросилась ко мне, обняла и сказала: «Думаешь, даже если бы ты остался гоблином, я бы променяла тебя на кого-то из подобных тому уроду с роскошной шевелюрой?».

18.11.2008

Птица над пропастью

Стоит ли бояться настоящей птице оказаться над пропастью?

Агли выгнали с работы. Это произошло не случайно. В большой корпорации была произведена смена руководящей верхушки одной из входящих в неё небольших компаний, в которой она работала корпоративным юристом. А корпоративный юрист часто бывает приближен к начальству, и Агли уволили как человека, входящего в руководящий состав. И, хотя, формально это было не так, что-либо доказывать она не стала – бесполезно. Всё равно от неё рано или поздно избавились бы. Агли плакала, расставаясь с людьми, с которыми работала много лет и к которым была привязана как к родным. Но иногда обстоятельства сильнее нас.

Бухгалтерию, кадровое и юридическое сопровождение деятельности компании взял на себя центральный офис корпорации. В офисе компании, где раньше работала Агли, остались только менеджеры по продажам и системные администраторы. Также туда должен был «поселиться» новый руководитель. Но нового руководителя пока не назначили. Из центрального офиса налетели работники отдела кадров, бухгалтера и юристы, привели в дикий беспорядок всю ранее бережно хранившуюся документацию компании. Опустевший кабинет бывшего начальника выглядел так, словно по нему прошло войско Золотой Орды: цветы опрокинуты, на некогда аккуратно и уютно убранном письменном столе – завал перемешанных между собой документов, которые были выброшены из папок, где аккуратно хранились годами (старые переходили в архив, новые - добавлялись в папки), чтобы потом в беспорядке быть погруженными в какие-то коробки и переехать в центральный офис. Агли решила, что поначалу будет жить на средства от денежной компенсации, которую ей выплатили при увольнении, а затем – найдёт новую работу. Но ей не повезло: началась депрессия, выразившаяся в очень странной форме. У Агли обнаружился острый пиелонефрит с сильными болями и высокой температурой, она попала в больницу. Лечащий врач назначил уколы антибиотика в течение десяти дней, но эффекта не последовало. Агли также мучалась, ей кололи полунаркотические обезболивающие средства. Что очень удивляло докторов – так это хорошие анализы Агли, которые говорили одно, а её внешнее состояние – совершенно другое. Наконец, нашёлся умный врач, который тихонько присел однажды вечером на постель несчастной женщины и вкрадчиво спросил:

«Скажите, у вас не было за последние полгода сильных стрессов? Быть может, вы потеряли, простите, близкого человека или что-то ещё…»

«Меня уволили», - мрачно ответила Агли.

«Всё ясно», - сказал врач, - «Вам нужно давать не антибиотики и не обезболивающее, а транквилизаторы». И он оказался прав. Впервые боль прошла после того, как Агли выпила две таблетки сильного успокоительного средства. Через два дня она сбежала из больницы, прихватив с собой пачку этого успокоительного, и стала выкарабкиваться из своего депрессивного невроза сама. У неё не было денег для того, чтобы уехать к морю, которое она так сильно любила с раннего детства, но на дачу всё-таки выбралась. Сидела по-долгу на солнышке, не двигаясь, глядела в пространство перед собой и ничего не видела, кроме собственной тоски.  До конца боль не проходила, хоть транквилизаторы и помогали. Однажды, когда Агли вот так неподвижно сидела на скамейке и смотрела на закат, к ней подлетела трясогузка, повертелась возле ног и упорхнула. И бедная женщина подумала, что она сама тоже похожа на птицу, только раненую.

«А как бы хотелось полететь навстречу солнцу!» - вспыхнула неожиданная мысль и тут же угасла.

Но время лечит, и понемногу Агли стала гулять – поначалу пешком по узким деревенским улочкам, потом – села на свой любимый велосипед и, не спеша, каталась по окрестностям. Окрестности, кстати, вполне были живописны, а лето радовало мягкой жарой. Ночи были чудо как хороши – небосклон наполнялся мириадами разноцветных звёзд, ласково светила луна, невидимые цикады пели в сухой траве свою песню.

Час полнолуния настал.

Поют цикады…

Мне с детства дорог этот белый шар,

Чей свет сметает в мир чудес преграды!

Взошла на небо полная луна…

Природа уподобилась невесте,

Что тихо ждёт в немой ночи без сна

Любимого в их заповедном месте.

На ней сверкает платье серебром,

И дышат косы трав благоуханьем.

Глаза глядят с надеждой и добром

На лунных струй небесное сиянье.

Однажды в такую тёплую лунную ночь Агли выбежала из домика и бросилась по сухой траве через широкий луг к речке.

«Ничего не боюсь – ни змей, ни жаб, ни битого стекла под ногами… И, главное, я не боюсь своей боли», - бормотала она как заклинание, на бегу скидывая сандалии. Ночной воздух был полон аромата сухой, выгоревшей под летним солнцем травы. Агли остановилась и подняла руки к звёздам и луне так, словно хотела обнять небо. Неведомая сила стала вливаться в её тело, окутала его мягким теплом. Но это действовало не успокаивающе, а возбуждающе. Агли пронзительно взвизгнула совершенно по-ведьмински и с пущей быстротой кинулась к речке. От серебристой водной глади веяло запахом тины. Агли прошептала: «Не боюсь холода, не боюсь простуды. Речка – моя сестра, не причинит мне вреда». Она сама не знала, откуда вдруг стали приходить ей на ум эти заклинания, словно сам Вселенский Разум овладел её сознанием и подсказывал эти фразы. Агли скинула одежду и бросилась в воду с шумом и радостным визгом. Затем тихо поплыла по лунной дорожке. Вода приняла её в свои чуть тёплые, но всё же очень нежные объятия, и Агли показалось, что она плывёт в парном молоке. Измученное тело наполнялось новой жизнью, неведомая ранее сила вливалась в него, как вода вливается в русло ручья из  родника.

Я выйду из нетронутой тиши

Скользящего в ночных полях тумана.

Луна играет струнами души,

Сверкает серебро её дурмана.

Вдохну поглубже терпкий аромат

Без сожаленья тающего лета.

Тихонько листья под стопой шуршат,

А звёзды, как плоды, спадают с неба.

Агли долго плавала под ночным небом. Затем, ощутив усталость, выбралась на берег. Лёгкий ветерок охватил её мокрое тело, но вместо холода Агли ощутила лишь бодрящую ночную свежесть. Без всякого озноба и мурашек на теле она гуляла некоторое время вдоль русла реки обнажённая. Наконец, тело высохло, и Агли, накинув на себя брошенное на берегу платье, направилась домой.

Впервые в ту ночь после купания она заснула без таблеток, блаженно потягиваясь и сладко зевая. Полная луна заливала спальню нежным серебристым светом.

Агли шла по каменистой почве какой-то скалы. Вокруг неё тоже были скалы. Её скала была средней по высоте, судя по всему, потому что в туманном полумраке, царившем вокруг, она видела, как над ней возвышались утёсы повыше, а под её скалой виднелись в отдалении более мелкие утёсы.

«Как интересно! Сумрачный мир скал и утёсов!» - подумала Агли, не чувствуя никакого страха. Вдруг тропинка, по которой она шла, оборвалась. Скала Агли круто обрывалась вниз, в неведомую туманную пропасть. Женщина чувствовала, что пути назад нет. Есть только два выхода: остаться навсегда на том месте, где она стоит в данный момент или прыгнуть в пропасть на свой страх и риск.

«Что будет, если я останусь здесь навсегда? Я буду терпеть поначалу, витать в собственных мыслях… Возможно, на других скалах точно так же кто-то стоит, долго стоит, всю жизнь, возможно… С ними можно будет переговариваться. Но потом я сойду с ума. Точно».

«О! Новая соседка! Привет! Давно ты здесь?» - услышала она голос и обернулась. Агли оказалась права: на краю скалы, чуть возвышающейся над её скалой, стояла и махала ей рукой незнакомая женщина.

«Ничего удивительного! Все рано или поздно к этому приходят! Вот и она пришла!» - отозвался мужской голос издалека, и Агли увидела на скале подальше той, на которой стояла незнакомая женщина, еле видимую сквозь туман фигуру мужчины.

«Точно, я сойду с ума здесь!» - подумала Агли и смело посмотрела в пропасть. «Прыгну, у меня нет другого выхода, хотя мои соседи по скалам придерживаются иного мнения», - подумала Агли, чувствуя возрастающую решимость сделать сильное движение вперёд. Она подняла глаза к сумеречному небу, глубоко вздохнула и, почему-то чувствуя необъяснимую радость, бросилась в пропасть. Воздух загудел в ушах. Поначалу Агли казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Но она всё-таки почувствовала, как что-то болезненно оттягивает ей спину. Агли подвигала лопатками в полубессознательном состоянии, и вдруг её стремительное падение прекратилось. Из лопаток выросли большие и крепкие крылья. Агли не совсем понимала, как нужно управлять ими, но всё же делала это автоматически, и у неё получалось. Вскоре она вознеслась над серой скалой, с которой только что упала, и увидела, как скалы быстро уходят вниз – словно теперь они падают куда-то в туманный сумрак, а не она. Ещё немного – и Агли вылетела из серого тумана в залитую солнцем синеву. Оказалось, что она там не одна. Множество самых разных птиц летали в сияющей небесной глубине. Они с радостью и уважением приветствовали на лету Агли. Она чувствовала, что она не маленькая и не большая. Видимо, средняя по размерам птица и, судя по уважительному отношению окружающих, вполне благородного вида. Агли широко улыбнулась, купаясь в солнечных лучах.

Это был сон. Всего лишь прекрасный сон, последовавший за чудесной вечерней прогулкой и купанием под звёздами. Но после этой ночи Агли выздоровела, затем вскоре вернулась с дачи в город и завела своё собственное дело. С трудом, с большими усилиями она продвигалась к тому, чтобы её маленькая компания вышла хотя бы на самоокупаемость. Но уже через год она вышла на прибыль, а ещё через полгода Агли взяла к себе на работу многих своих бывших сотрудников, с которыми ей так трудно было расставаться при увольнении.

23.08.2008

Сон Харуми

Моя любовь, мой странный сон

Желанен и нечаян.

Возьми его в свою ладонь,

Он хрупок и печален… ©

Харуми – фея-дриада весенней красоты - осенью всегда чувствует себя плохо. Затем ей становится настолько плохо, что она засыпает… до весны.

Стоял холодный октябрьский день. Пасмурный и ветреный. Медные листья слетали с деревьев, устилая ковром замерзающую землю. Каждый случайно задевающий Харуми лист причинял ей боль подобно вскользь задевающему кожу лезвию кинжала. Дриада бродила по лесу, съёжившись и закутавшись в свои выцветшие крылышки, и плакала. Наконец она нашла уютную ложбинку под старым клёном, заваленную золотистыми и багряными листьями. Сил идти дальше не было никаких. И куда? Все птицы улетели, бабочки превратились в коконы, цветы отцвели, а теперь и листья покидают свои законные летние места. 

Харуми бессильно упала в ложбинку. При этом кленовые листья, заполнявшие её, разлетелись в разные стороны, так же как брызги крови дриады, поранившей о них свою нежную кожу. Несколько мгновений облачко из листьев парило над упавшей в ложбинку феей, затем улеглось, окутав её с ног до головы.

По снам - в боль…
Где медный лист
Клёна остр

Как кинжал…
И режет глаза
Кровь, не слеза

Течёт
Из очей… скорбью
Безмерной.

Харуми погрузилась в тяжёлый и холодный сон.

Два лесных зайца – мама и сын - остановились над спящей.

- Разве это нормально, что она вот так спит всю зиму? Скоро выпадет снег, и фея будет погребена под огромным сугробом! А затем? – спросил зайчонок.

- Затем сугроб согреет весеннее солнышко, и Харуми встанет, сладко зевая и недоумённо оглядываясь. Она уже не вспомнит боли, что причинило ей ушедшее лето, - ответила зайчиха.

- Это потому, что лето вернётся?

- Потому что вернётся лето, вернётся тёплое солнышко, потянутся обратно клинами птичьи стаи… И Харуми вновь обретёт саму себя.

- А что ей снится, мама?

- Ей снится ангел лета. Когда она не может быть рядом с ним, то засыпает и видит его во сне.

- А он видит её в своём сне?

- Ангел лета никогда не спит. Он очень занят. И сейчас он занят в далёких краях. Но он всегда помнит Харуми и слышит каждый её вздох.

- А он скучает по ней?

- Нет. Ведь он её никогда не оставляет.

20.11.2008