Михаил Богачев

Большой Халь

Однажды ночью в мои сны пришёл Большой Халь-одинокий пёс,шершавым языком зализывающий грусть воспоминаний.Когда он долго -долго сидит рядом и

внимательно смотрит в мои глаза,уткнувшись мокрым носом в колени , хочется одного - скулить.Его грустные глаза одиночества отражают душу, которой всё опротивело, надоело, обрыдло до сквернословия, до невероятной жалости самого себя. Большой Халь, недовольства самим собой рано или поздно приходит к каждому из нас. Пёс приходящий по ночам, виляя хвостом прошлого пытается рассказать нам о нас настоящих без ретуши, без фальши слов.

Заканчивается третий месяц автономки. Командир постоянно находится в

центральном посту, покидая его только на сон.Всё чаще кок приносит обед и

ужин ему в штурманскую выгородку.Хандрит командир.Усталость спрятана в

каждой морщинке,взгляде и даже в этом бдении в центральном.

" Степаныч"-Лев повернулся к заму, который воспитывал штурманёнка-Жору

Галимшина,"что там вчера на комсомольском собрании случилось?"

"Ничего,морячки побузотёрили,пища их видите не устраивает,кок плохо готовит

А я им,напомнил сколько они при погрузках тащат.Так мне в ответ,что они и

половину того не стащили сколько проверяющим раздается.Мичмана, те тоже

обнаглели-положено давай,а откуда давай,если скоро и сухари закончатся.Об

икре вспомнили,которая положена по нормам довольствия,а мы её никогда и не

грузили.Вчера один заглядывает в бачок с борщом и спрашивает:"А где мясо?"

Второй отвечает: "Молчи,салага,ведь борщ флотский"

"Да замполит,плохо тебя на твоих ликбезовских курсах учат,бунт в армии

начинается с живота,вспомни "Потёмкин"И объясни народу,что скоро должно быть

радио о всплытии и пополнении запасов,а пока пусть терпят.Да и сам с

доктором почаще на камбуз заглядывайте,срача там порядочно,команда в чём-то

права."

Флагманский механик,сидящий рядом с командиром и внимательно наблюдающий за

манипуляциями механика,продувавшего вспомогательные цистерны вздохнул: "Твои

слова,Лев,да Главкому в уши.Думал на месячишко с вами,а вот уже скоро

четвёртый будем менять.

Десять лет прошло,а кажется один день,когда мы с тобой представлялись

Ястремскому.

Попасть служить в его экипаж за честь считали,что самое интересное к нему не

назначали -он сам выбирал.Выбирал не самых лучших,как все нормальные

командиры делают,а тех с кем никто не хотел служить ,списанных- пьяниц

бабников,самовольщиков.Никогда не говорил -я,всегда- мы. Мы отстрелялись

мы-экипаж.Однажды вестовой отыскал где-то старинный серебряный подстаканник

и поставил командиру. Ястремский поблагодарил за чай,поднялся и полез на

мостик,даже не притронувшись к стакану. Было начало ноября,мостик продирался северным наждаком ветров,холодрыга.Зам за ним,что случилось? Потихоньку

выведал, что командир из-за подстаканника чай пить не стал-чем я лучше других

Так через несколько минут вестовой, обжигаясь кипятком на мостик поднялся и просил извинения. А ты, Степаныч, попробуй по рубочному люку с кипятком проползти и никто ему не приказывал, даже не просил. Он просто очень любил своего командира, как и весь экипаж.Был у него моряк,который заменял ему жену-убирал,чистил,мыл. Ястремский исповедовал кастовую религию-море и жёны не совместимы. После успешных ракетных стрельб командир построил команду зачитал приказ о поощрении, где многим  предоставил отпуска ,командует: "Старший матрос Кудеяров, выйти из строя"

"Товарищи,единственного моряка,которого я не поощрил-Кудеяров.Он мой

вестовой,моя нянька.И мне сложно благодарить его,вы можете подумать,что не

честно.Поэтому я и обращаюсь с просьбой к вам? Могу я поощрить моряка

отпуском?"

Строй выдохнул:"Так точно,товарищ командир."

Наверное, во всём Северном флоте у него служил командиром группы-младший

лейтенант, которого все звали адмиралом. Его разжаловали за драку в мурманском

кабаке. Устроили показательный суд офицерской чести. Клеймили, всех собак партийцы спустили, дают ему последнее слово. Привыкли уже к цирку покаяния - ждут. Лейтенант, наслушавшийся гадостей в свой адрес, смотрит в зал затравленным зверьком, понимая что нужно бы бить себя в грудь и рвать волосы на голове, посыпая её пеплом раскаяния, унижения. Всё это бы зачлось, обряд соблюдён и принялось, как понимание своей вины следовательно и приговор был бы ничего не обязывающим, воспитательным устословием. Ан нет, осталась где-то червоточинка человека, самолюбие взыграло:"Что бы вы не делали, я всё равно адмиралом буду"-сказал и сел. Звёздочку с него сняли, но с тех пор его

адмиралом стали звать.

Ястремский к себе его взял.Лучше командира группы не было в дивизии,а потом

и командира боевой части.

Вот я и думаю замполит,почему так получается,что мы на людей свору собак

спускаем унижая,ненавидя,стараясь задавить в нём личность? И знаешь к какому

ответу я прихожу?Любая личность требует достойного к себе отношения

достойной жизни,а это сложно дать,если человек не является только средством

для достижения каких-то целей, пусть самых высоких и его жизнь не стоит и

гроша ломанного.Здесь только один путь-принуждения,часто через унижение. Ты,Стёпа,из кого будешь? Крестьянин,уяснивший матросом простую истину - партия решает всё. Через курсы для неграмотных изучил пару нехитрых партийных догм,затвердил в памяти лозунги и курс истории ВКПБ написанный Сталиным и тебя убедили,что можешь влезать в душу человека,решать его судьбу. Вместо того чтобы с людьми общаться,ты сутками дрыхнешь, протирая глаза на принятие пищи,да курения на мостике.Ты послушай себя-пища им не нравится!А кому она может понравиться,когда выгребается из провизионок последнее, да и из того что есть- готовят дерьмо.

Не обижайся,Стёпа,я говорю это тебе не со зла,мне с тобой не плавать,да и не

многие тебе могут это сказать,ты уж постарайся понять-ты должен быть для

матросиков мамкой,жилеткой в которую он может всегда днём и ночью поплакать

а уж потом командиром.Воспитывают мама с папой, когда поперёк лавки положить

могут,потом под стандарт подгоняют школой,армией, институтом."

В центральном стояла тишина,нарушаемая лишь мерным гудением приборов, да ритмикой докладов. Дед Дебердей поднялся:"Пойду, Лев, по отсекам прогуляюсь

орёликов по пинаю, да Степаныча с собой возьму у меня где-то заначка осталась

может не обидится принять в уравнительную с производителем гавна и пара?"

"Да,пожалуй рюмкой не обойдёмся"-замполит поднялся:"Галимшин,ты что думаешь

это только ко мне относилось,тебя тоже касается,как и каждого из нас."

"Разрешите присоединиться?"-не удержался штурманёнок.

"Я тебе присоединюсь,присоединилка не выросла"

Кремальера переборки защёлкнулась.

" Центральный,акустики-пеленг на цель номер один-54,цель номер два-95, цель номер три-165..Цели классифицированы.....Ритмика центрального поста.

Когда прозвенел последний звонок и по традиции нахимовского училища мы все собрались в классе на 45 минут откровения,где каждый из нас за 5-6 минут мог рассказать то, что ему больше всего запомнилось за 7 лет жизни в этих стенах -я рассказал о самоволках по утрам в кинотеатр"Великан" Объяснить почему из множества грехов был выбран этот,трудно,как не возможно объяснить чистоту утреннего весеннего  города, промытого дождями, полупустого зала входящего в нас волнующей красотой "Римских

каникул","Ночами кабирии".....Это были походы в иной мир, неосознанный поиск противоядия против "Чапаевых","Матросовых",которыми нас закармливали по

несколько раз в месяц.

Семь лет.Парадный строй,строгость и красота замерших шеренг,надраенной до зеркального блеска меди. Училище, выстроенное во фронт, а перед ним рота

которая боится вздохнуть,чтобы не поломать равнения, чтобы тянуть носочек и

дать ножку выйдя из строя доложить:

"Товарищ адмирал! Нахимовец Богачёв прибыл для получения погон"И получив

чёрный квадратик с вензелем-Н,встать в строй,первый строй перед лицом всего

училища.Парадным маршем ,ротой с гимном училища:"Солнышко светит ясное

здравствуй страна прекрасная,юные нахимовцы тебе шлют привет....."-пройти

вдоль строя, тех кто принимал нас в своё святое братство.Потом мне посчастливиться семь раз стоять в строю,когда будет совершаться это таинство посвящения. И разве не корабль был наш училищный дом с рост ром старинного бюста Петра, с реями на которых по праздникам вспыхивали флаги расцвечивания

с актовым залом украшенным старинными изразцами с вязью

указов Петра и морского собрания.Петровский домик на Заячьем острове вечный

маяк нашей жизни.И совсем не главное,что многие из нас не стали моряками

главное что многие стали людьми.

Словно прочитав мои мысли,командир спросил:"Скажи мне,Мих Мих много

у нас капитанов с лойдовским дипломом?"

"Не знаю, товарищ командир."

"Честно сказать и я не знаю,но думаю не много.И не из-за трудности сдачи,а

отсутствия плавательного ценза.Море оно требует всего человека,ничего не

оставляя жене,детям.Я заканчивал 1-ое подготовительное,перед поступлением в

Высшее.Начальником у нас был бывший граф-адмирал Беспальчев,выпускник

морского корпуса.Морскую практику мы проходили на барке"Надежда" Балтика

северная Атлантика,северные широты любимые маршруты адмирала.

На ходовом мостике дневал и ночевал,носом погоду чувствовал-шлюпочные и

парусные учения не прекращались даже с началом шторма.Свистать всех на верх

и по вантам,леерам обледенелым-дух захватывает,страшно до боли в животе.Раз

пять за день полазишь и страх проходит,лихость появляется.Адмирал делал из

нас моряков,настоящих моряков.Он понимал,что если из 100 человек,двадцать

станут моряками,то не зря он гонял нас в дождь и снег- это будут настоящие

моряки.

Странно и то,что вспоминая учёбу,службу мы всё чаще и чаще останавливаем

спираль памяти на тех осколках старого офицерства,которые мы застали и

ставим их себе в пример.Я думаю,что ещё мы с тобой застанем время,когда

начнут очищать имена от плевков и грязи.Да если внимательно посмотреть то

флот и был воспитан ими,дух флота прошёл сквозь войну,это тебе не

дыбенковская братия центробалта."

В нахимовском нам старались привить хорошие манеры.Одной из таких прививок

были уроки танцев.Рота строилась,проверялась по списку,чтобы никто не

сачканул и отправлялась в хореографическое училище.Балетмейстер

Ваганьковского строил парами и.... раз,два,три и раз,два,три....Мы смотрели

на

эти занятия,как на повинность,которую просто необходимо выполнить. .Однажды

когда мы освоили первые па,концертмейстер заиграла вальс.В центре зала стоял

стул на котором сидела девочка из старшей группы.С первыми звуками к ней

подошёл наш офицер-воспитатель и пригласил на танец.Говорят,что снимая"Войну

и мир" Бондарчук долго не снимал первый бал Наташи,боялся не попасть в ритм

времени.И только сняв десятый дубль,остался доволен.Тот танец,который я

видел в Ваганьковском остался в моей памяти навсегда ,мимо моих глаз прошла

целая жизнь-вальс ушедшего времени.Мы потом долго приставали к нашему

воспитателю с вопросом , где он так научился танцевать? В морском корпусе- был ответ.

Ни я,ни командир не знали,что через некоторое время после возвращения в

Видяево,особист(армейская контрразведка) подленько улыбаясь будет

спрашивать:"И чем тебе братки центробалта не нравятся?" Но времена менялись

эпоха борьбы уходила в прошлое,размываясь брежневским застольем.

Пёс приходящий ко мне по ночам,лижет руки шершавым языком, заглядывая в

глаза тычется влажным носом бессонницы.

Искусство самообмана

Вечер, до всплытия два часа. Во втором отсеке, где расположен жилой отсек -

три четырёхместных каюты для офицерского состава, ничем не отличающиеся от

поездных купе, только значительно уже и теснее, кают-компания, она же

операционная и отдельная каюта замполита, доктора и старпома - пахнет потом,

перегорелой кашей, карболкой,смесью ароматов работающих механизмов.

За столом тишина, командир пьёт чай вприкуску, в стакане - кусок льда, на

блюдечке - селёдка, чёрный ржаной сухарь - лакомства сибарита. Он не

поднимает глаз, и это липкое молчание заполнило кают-компанию предчувствием

неприятностей.

"Лев" - обращается к командиру флагманский механик - "эту скотину-механика

немедленно нужно заставить выздороветь. Ты приболел, порошки глотал с

мостика, ушёл?" И, не дожидаясь ответа, продолжил - "Я болею, но лезу во все

шхеры, под паёлы с моим животом, а этот чуть не загубил дизеля и разлёгся у

доктора. Думает, у меня жопа толще, прикрою. Хрен ему с маслом. Он своё по

приходу сполна получит и пусть не думает, что за него дерьмо выгребать буду"

Выход в море штабных работников стал практикой совсем не из-за того, что

опытные специалисты окажут помощь, научат, а, главное, помогут избежать

аварийных ситуаций. Всё меркантильнее и проще - как правило, ещё в

Баренцевом море их снимал какой-нибудь корабль, сейнер или сухогруз, главное

было - пересечь линию Норд-кап-Медвежий, после которой шло начисление 25%

денежного содержания в так называемых морских чеках (валюте), которые

отоваривались в специализированных магазинах "Берёзка". Вот эти чеки и

заставляли многих совершать подвиги "длительного" выхода в море.

Флагманский механик-дед Дебердей, как его звали в дивизии, был прекрасным

спецом и человеком, лейтенантами они с командиром пришли на одну лодку и вот

уже двадцатый год вместе практически не вылезали из прочного корпуса. Редко

он позволял кого-нибудь обидеть, а если срывался, то за дело и то через

какой-то промежуток времени оттаивал и извинялся, многое прощая своим

производителям говна и пара, как он сам называл свою команду.

"А где наш знахарь?" - не унимается флагмех. Доктор, морщась в предчувствии

нагоняя, втискивается в кают-компанию.

"Прошу разрешения к столу, товарищ командир".

"Присаживайся, док".

"Доктор, вы прописывали механику ходить по лодке в трусах, мыться забортной

водой. Зачем вы заразили его ангиной? И почему он валяется в лазарете, как

сифилитик, чтобы команду не заражал?"

Доктор молчит, понимая, что любой ответ вызовет всплеск недовольства

флагмеха.

"Ну чего молчишь, сказать нечего? Если дизеля летят,то это я ломаю дизеля и

с меня спрашивают. А механик болен, ты виноват. Пора понять, доктор, что вы

здесь не в бирюльки играете".

Мне не хочется слушать монолог деда Дебердея. "Прошу разрешения от стола,

товарищ командир". Лев всё так же, не поднимая головы, кивает.

Мой напарник по боевой части, командир группы управления Слава Быков в свои

тридцать лет давно свою судьбу пустил на самотёк - куда кривая вывезет.

"Слава, скажи мне честно, как ты относишься к раздолбаям?"

"Я сам такой, а что, кого-то дерут?"

"Дока распинают за сифилитизм механика".

"Да это только начало, ягодки нам с тобой жрать придётся, козлы отпущения

пока только жирок нагуливают. Вот подожди ещё месячишко, когда морды так

надоедят, что на переборку полезешь, цирк и начнётся. Это при том, что если

ничего серьёзного не случится. Тогда эта серьёзность, не дай бог, конечно,

пар выпустит.

"А ты чего не спишь, на вахту скоро?"

"Здесь поспишь, смотри, водичка из сальников капает, всё отсырело, чтоб этим

трюмачам сладкое горьким казалось! Нервы для сна здесь должны быть из стали.

Со мной в училище грузин учился, Сулико мы его звали. Тот никогда не злился,

на первом курсе уж как доставали, а он всё улыбался, тонны угля ночами

разгружали - улыбался, посуду на всё училище мыл - улыбался, из сортиров не

вылезал - улыбался. Однажды плац убираем, мётлами лужи гоняем, Сулико у

проходной. Ворота открываются, и начальник училища с замом входят под

команду дежурного - "Смирно". Сулико стоит посреди лужи, веник бросил и

двумя руками честь отдаёт. Адмирал пальцем его к себе, ты, мол, такой сякой

и разэтакий, устава не знаешь, год уже почти проучился, а всё раздолбай.

Сулико стоит навытяжку и говорит: "Два адмирала, никого обидеть не хочу, вот

и отдаю честь двумя руками" - и это всё с чисто грузинским прононсом".

Вечер, глубина под килем 3000 метров, душно, появляется одышка и участились

головные боли. Ждём всплытия как праздника, совсем не удивляясь тому, что

праздник приходит по боевой тревоге.

В кают-компании замполит успокаивает дока.

"Разрешите, Степан Алексеевич?" - спрашиваю зама и присаживаюсь рядом с

бубнящим себе под нос доктором.

"Знаешь, Михаил, смотрю я на этих молодых и ничегошеньки в них не понимаю.

Разница 5, 10 лет, всего-то ничего, а не понимаю. Другие какие-то, закваска

поменялась и ничего по моему глупому разумению от них хорошего не жди, на

себе зациклены. Моя жизнь далеко не сахар,холодно, голодно было, Брянская

глушь после войны, сам можешь представить. Но вспоминается не холод и голод,

а то, как озорничали, миром жили и миром умирали. Наша крестьянская семья 12

душ насчитывала. С 12 лет стал взрослым мужиком и наравне с калекой отцом

тащил лямку крестьянской работы, от зари до зари весной, летом и осенью, а

зимой в школу разрешали ходить. Отец-чудак от земли с кровяными мозолями и

сивушным запахом, всё обучение моё было - земля да работа.Не насиловал меня

наставлениями, сам, говорил, во всём разберётся. За стол сажал как равного и

наливал самогон поровну, считая меня кормильцем. Мать, сами знаете, что

такое мать в глухих деревнях, старуха в тридцать лет.

Сейчас в отпуск приедешь, самогону полный стаканище нальёт, сядет в сторонке

бабий платок теребит и смотрит. А в этом взгляде и молчании столько любви,

что никогда и слов не найдёшь, чтобы рассказать это. Выпьешь половину

стакана, мать в слёзы: "Стёпушка, не приболел ли?" Да нет, мама, просто не

хочется. "Нет-нет, Стёпушка, что-то не так, видно, здоровье отняла эта твоя

лодка, чтоб ей неладно было". У нас одна мера была - стакан граненый и для

мужиков, и для женщин с детьми, а если меру не пьёшь, то была только одна

причина - болезнь. Школа была не школой, а босоногим сном. Уроки не сделал,

возьмёшь перца с салом в печку кинешь - вонища до рези в глазах, занятия и

отменят. Мел у доски ели, пока учитель отвернётся, а мел страшный дефицит

был в то время, опять двойки избежал, а, значит, и домашней порки. В седьмом

классе новый учитель что-то много двоек наставил, бунт и назрел. Вооружились

мы, а было нас 28 человек, девицы колья в руки, собрались перед сельсоветом,

построились, песни загорланили и к школе. У кого на плече берданка, у кого

трёхлинейка, у кого и шмайсер и почти все с гранатами. После войны в лесах

оружия было как грязи. А учителя в школе забаррикадировались, ружья из окон

выставили и ждут. Послали парламентёра, условие - классный журнал и глобус,

зачем глобус, и не помню. Учителя за подмогой в сельсовет послали,

сославшись на то, что глобус ищут. Ну мы и ринулись на штурм, дробь над

головами свищет, девицы орут,словом - нормальный бой. Через полчаса мы их

выбили, журнал разорвали и сожгли. Утром явились в школу как ни в чём не

бывало, а новый журнал с двойками на столе лежит и председатель колхоза

вместо учителя.

"Вот что, детишки" - сказал он. - "Нужно бы вас всех в тюрьму отправить, но

мы посоветовались и решили, что всё было честно и никто не в обиде, а вам

урок - оценки головой зарабатывают, бунт только к крови ведёт".

Замполит замолчал, он так далеко сейчас был от нас. Жизнь разделяла нас, его

жизнь и наша.

В кают-компании стало как-то тихо, озлобленность растворилась в словах зама,

и мы вновь почувствовали себя людьми.

"А свадьбы" - продолжил своё бегство в память замполит - "вывозят невесту из

дома. Родня, соседи заблокировали ворота, выкупа требуют, обычно для начала

литров 5 самогона. Жених отнекивается, друзья пытаются силой ворота открыть.

Такая драка разгорается, пол-деревни друг другу морды бьют. Ворота с петель

и на штурм, вот тогда и выставляют первый выкуп. Драка прекращается, и

начинается таинство свадьбы. Или крестины - крестников в корыто и по деревне

к дому новорождённого. Бабы деревенские - ядрёные, кровь с молоком, так

придавят, что и не вздохнёшь, а ухари с гигаканьем протащат по всем кочкам,

что и расставаться с крёстной уже не хочется.

Атлантика. Бискайский залив. "Боевая тревога. По местам стоять. К всплытию

приготовиться". Колокала громкого боя начинают новый отсчёт времени. Времени

которое то становится непреодолимой преградой в желании понять друг друга,

то, стирая различия, делает нас едиными.