Александр Багмет

Автобиографические заметки

       Час зачатья я помню неточно,

       значит память моя однобока…

       В.С.Высоцкий.

       Родился в Полтаве. Отца никогда не видел и не знал, от него остался только теперь уже выцветший носовой платок с дрожаще вышитыми строчками – … Дорогому сыночку от несчастного папочки… – а как мог быть врагом народа зубной техник, спросите у нынешних.

       Все его фото они сожгли...Такая гуманность... Не знаю, похож ли я на него...Мамы уже нет...Не у кого спросить! А нынешние и сейчас гордятся этими преступлениями.

       Войну пережил там же, видел расстрелы мирных жителей, выглядывавших из ворот, когда немцы входили в город (сам смотрел, но чудом остался жив), пережил бомбежки, немецкие, и наши, видел, как поджигали дома вместе с людьми. Перед уходом из города (в сорок четвертом) фашисты взорвали все крепкие здания, поэтому Полтава долгое время напоминала Сталинград, о котором мы тогда ничего не знали.

       За нашим домом через дорогу с железнодорожной колеей было именно такое, его уничтожал эсэсовец в аккуратном костюме и сорочке с белым галстуком в черную крапинку - он закладывал взывчатку, включал запал и быстро уезжал на велосипеде, за которым бежала маленькая серая в белых пятнышках собачка - и мы знали, что нужно тотчас уходить подальше - в нашем распоряжении было всего несколько минут. Тяжелые обломки частей взорванного здания сыпались на нас, но мы знали, как от этого спастись…

       На следующий день пришли сжечь наш дом. Облили бензином стены, зажгли огнемет – я заговорил с ними по-немецки, этому научился у моего приятеля штурмбаннфюрера Махтина (мне было всего 5) - эссэсовский эшелон стоял у нашего забора – от него я чаще всего слышал “Гитлер капут”… - и тогда командир сказал - Киндер гут… Лос!...

       Мы обычно играли со взрывчаткой – этого добра было сколько угодно – немцы оставляли много заминированных детских игрушек – и сколько детей погибло!

       Я никогда не брал в руки ни одну из них. Среди сверстников я считался знатоком по гранатам и зажигательным бомбам - (шестигранная трубка из электрона - сплава пополам магния и аллюминия, а начинка - четырехокись железа (Fe304), горит без доступа кислорода)- и вот однажды в руках по моей неосторожности взорвался гранатный запал – красивая рифленая белая с красным полосатым узором трубка, как хороший карандаш - а как остался жив (белый шрам вижу и сейчас на кисти правой руки), не понимаю.

       Много еще чего я видел и не все забыл...

       При всем ужасе происходящего меня не оставляет ощущение вторжения (сейчас сказал бы – инопланетян), такое впечатление оставила эта враждебная цивилизация. Тогда я понял, что на свете нет иных национальностей, как люди и нелюди. Я впервые увидел немецкий спрей, уничтожающий в нашей квартире мух (эсэсовцы часто приходили к нам домой, заставляя маму стирать их белье - однажды она сказала - будьте вы все прокляты, и тогда один из них на чистейшем русском произнес – никогда такого никогда не говорите, иначе вас тотчас расстреляют).

       Долгое время я подбирал остатки их злокачественной деятельности – металлы, динамики, гальванические элементы, аккумуляторы, из которых извлекал цинк, нужный для моих физических опытов и понял, что правители, бросающие людей на смерть, ничем сами не рискуют, разве что страшным концом.  (Дуче и Фюрер).

       Самое яркое послевоенное впечатление детства – свет впервые за долгие годы загоревшейся электрической лампочки. До этого мы по вечерам освещались подсолнечным маслом (скрученный фитиль из ваты окунался в блюдце, оно в этом месте подгорало) или наливалось в сплющенную пустую с дырочкой внизу для доступа воздуха гильзу от подкалиберного снаряда, прожигавшего танковую броню насквозь. В ту минуту, когда мы узнали, что война закончилась (мама не своим голосом крикнула с крыльца), я в нашей детской компании играл роль Гитлера, и ко мне на допрос привели партизана…

       А затем была почти жизнь. И когда мне впервые поставили елку (восторг), а мама

сказала, что Дед Мороз ее пронес через форточку, я долгое время приставал ко всем домашним с вопросом – а как он мог такую большую елку пронести через маленькую форточку?? Отсюда мой природный рационализм.

       А ведь у нас и нет иного посредника в познании мира, как наш бедный разум, онанируя который, мы можем из него что-то извлечь (Г.Флобер, письмо любимой Луизе Колле).

       В сорок четвертом пошел в школу (война еще не закончилась).

       Зимой выходили рано утром с моим соседом и другом Юрой Гадановым в полной темноте, идти нужно было несколько километров по спящему заснеженному городу под пургой, по дороге заходили в ближайший разбомбленный дом и приносили оттуда в школу по кирпичу.

Таково было условие, иначе на уроки не пускали. Это было разумно – к следующему учебному году здание с нашей помощью удалось отстроить, и можно было учиться. Писали пером № 86 чернильными наростами (круглые орешки паразитов на листьях пирамидальных тополей). Их нужно было собрать, размять и смешать с 50% водным раствором медного купороса, получались черные невыцветаюшие чернила.

       Такими правил автор одно из первых изданий «Горя от ума», хранящееся в московском Историческом музее – его иногда можно видеть на выставках…

       Затем появились ализариновые чернила и чернильницы - невыливайки. Нам запрещали писать новомодными щариковыми ручками, их можно было заряжать, но они предательски текли, и мы возвращались к привычным стальным перьям (одно из них есть у меня и сейчас).

Тогда переводные экзамены сдавали каждый год с 4 по 9 классы, а в десятом - выпускной.  Это было нелегко, но зато я и до сих пор питаюсь теми знаниями, которые нам дали тогда.

Меня больше всего интересовала физика и математика, - теперь безошибочно скажу, в каких пределах в 4 квадранте изменяется котангенс угла (бесконечно благодарен моему любимому учителю математики Феню, его cын стал таким же блестящим преподавателем).

Физика была моим увлечением, я постоянно (со второго класса) ставил всякие опыты и строил разные гальванические элементы.

Особенно мне нравился наливной элемент Лекланше, который давал ток для моего самодельного фонаря (только лампочка была не моего изготовления).

А однажды летом я задумал построить детекторный радиоприемник (сейчас этого не

понять), и решил сам изготовить цвитектор – гениальное изобретение ленинградского физика Лосева – он открыл полупроводники, но тогда этого никто не оценил, и только через 30 лет их нашли заново…

Вы берете свинцовую стружку, смешиваете пополам с серой и зажигаете в ямке на земле. Когда отгорит, увидите блестящие светлые кристаллы.

       Сделайте антенну – медный тросик, подвешенный от дома до ближайшего дерева на фаянсовых изоляторах (тогда их и тросик можно было купить в любом магазине, а электропроводка была открытой и протягивалась на изоляторах), заземление – зарытое в землю старое прохудившееся (лучше оцинкованное) ведро. Соединяете кристалл стальной проволочкой с катушкой (ее можно было намотать на скрученной проклеенной водным раствором наростами на вишне трехслойной бумажке, конденсатор находился сразу, из немецкого телефона), а лучшей проволочкой была тонкая стальная для очистки сопла примуса, она была очень чистой, но можно было в крайнем случае взять стальную жилу кабеля полевого армейского телефона, там была и медная, а сопротивление провода было меньше нее), находите чувствительную точку и – о чудо – слышите в тогда плохих наушниках звук радио изумительного качества, это был широкополосный канал!

       Никогда не забыть восторга, который я тогда испытал!

       Моя мама была в нашей полтавской школе №17 всего один раз – когда она меня

привела туда в первый класс. Больше до конца обучения ей не нужно было приходить. У меня и сейчас есть мои классные свидетельства – сплошные пятерки…

       Но тогда это было естественно - я с удовольствием учился. Знания были для меня наслаждением, как это остается и теперь. Их за плечами не носить (украинская поговорка). Жаль, что сейчас это не все понимают…

       Ум у нас устроен так, что в нем почти ничто не пропадает, стоит только сделать усилие, и вы видите все, что когда-то пережили.

       Я, если захочу, (а это такое удовольствие), извлекаю из памяти многолетней давности картины, звуки, цвет и запахи…

       Пока жив.

Кобра

       Мы ехали по туркменскому прокаленному солнцем лессовому такыру (ровная местность), на котором кое-где виднелись провалы - вертикальные входы в древние кяризы-системы подземных выработок, некогда пассивно распределяющие подземные воды для орошения.

       Мне нужно было выбрать место для установки высокочувствительных наклономеров-приборов, возможно могущих предсказать время возникновения сильного землетрясения в этих неспокойных краях.

Спуститься под землю было несложно, достаточно сесть на палку, привязанную к веревке (это устройство почему-то называли ишаком) а потом тебя спускали при помощи блока как в сельский колодец, если бы захотелось туда спуститься.

       Так я и опускался, стараясь из-за пыли реже дышать и попал на горизонтальное колено, которое прополз слева направо и вниз, еще больше запылившись. В левой руке у меня вместо фонаря была тяжелая телефонная батарея (сейчас таких нет) с привязанной ней на проводках слабой лампочкой.

       Скоро я добрался до нижней галереи на уровне около 100 м от дневной поверхности. Место было подходящее, и все думал, как же сюда доставить бетонный раствор для устройства постамента. Тут я услышал громкий шелест, необычный в этом тихом мире.

       Посветив и посмотрев направо (спина моя упиралась в ствол шурфа), я увидел крупную кобру с раскрытым клобуком, сверкающим смертным светом. Она внимательно смотрела на меня, но я заметил, что ее жесткий окольцованный хвост не подергивался, значит, она не собиралась сейчас нападать на меня. Если бы она это сделала, защиты у меня не было - сила удара ее бронированной головы способна пробить трехслойный стеклопакет и гемолиз крови убил бы меня через несколько минут.

       Тогда у меня еще была семья, но, зная, что жить мне осталось совсем немного, я к своему стыду, который осознал только позже, не вспомнил ни о ком, кто был для меня дорог, включая и себя – а откуда знают пишущие о том, что будто в последнюю минуту человек проживает всю свою жизнь… Впрочем, у других столь же несчастных людей все может быть иначе. Но у меня ничего такого не было, я только очень боялся, что больше никогда не увижу ничего, кроме темноты, которая и так невидима.

       А пока я смотрел в не пустые, не рыбьи, не безразличные, но в серьезные сильные змеиные глаза, сразу понявшие, кого они видят. Я тоже это осознал и на всякий случай, хоть это и было бесполезно, отставил левую руку с лампочкой подальше.

       Обычно кобра, если ее предупреждающий шелест хвостом не понимают, сразу атакует, и спасения нет. Почему же она меня отпустила? Может, была сыта – в кяризах водятся дикие голуби – что еще надо змее?? Может, ее активность была снижена холодом - температура воздуха на этой глубине - + 16 вместо + 45 на поверхности? Или может я, по ее представлениям не был ей слишком опасен…

       Как бы то ни было, я, держа лампочку как можно дальше от тела (Пустое! Ее укус убил бы меня за 5 минут из-за гемолиза крови), крикнул “Наверх!!!”

       Веревка натянулась, и я стал медленно подниматься. Кобра смотрела на меня с расстояния меньше полуметра и, как мне показалось, с сожалением. Почти в беспамятстве я выбрался наверх – и каким же сладостным светом ударил в меня обычный мир!!

Я увидел обеспокоенные лица моих друзей – прежде всего моего любимого туркмена Койлы (я считаю, что на свете существуют только две национальности – люди и негодяи).

       Солнечный свет показался мне вкуснейшим питьем, которое мне когда - либо приходилось вкушать, даже лучше кумыса… Но встать на ноги я не мог. Колени подгибались, и я впервые понял, что это такое, когда ноги не держат. Подняться самостоятельно мне удалось только через несколько часов.

       С тех пор свет и мрак, жизнь и смерть стоят со мной всегда рядом, сплавившись в то, что я есть, пока жив.