Светлана Малышева

Бред Галиматьянова

(начало в №№ 21-26)

*

Дождь перестал. В необитаемой высоте по-прежнему серело небо, хотя уже проступали неровные, словно рваные, просветы, из которых вот-вот должно было вырасти солнце. Но не вырастало, пряталось; похолодало ещё больше.

Светлана зябко втягивала голову в плечи, надвигала поглубже тонкую вязаную шапочку и всё равно мёрзла. Она не пошла на работу: позвонила и сказала, что срочно нужно в институт – наврала, короче. Ей хотелось что-то обдумать, но она никак не могла понять – что. Вчерашнее Санькино поведение? Да нет, тут было как раз всё ясно. Может быть, своё? И что же она сделала не так? Ушла из больницы, не объяснив – почему? Или, напротив, зря пришла? Или дело вообще не в этом? Так в чём же?!

Возможно, в том, неожиданно посетила мысль, что ей не хватает матери. У Александра мать жива – он пренебрегает ею. Как и она своей – раньше: не замечала, считала отсталой, старой, назойливой и неумной… Хотела, чтоб оставила в покое, чтоб не лезла, куда не просят; изо всех сил пыталась вкричать в бестолковую, по её разумению, голову, что она, Светка, большая, что воспитывать надо не её, а Вовку, дохляка-брата, занятого дурацкими детскими играми и ни на шаг не отходящего от маминой юбки. Получалось, что Вовка прав был в своей безоглядной любви к матери, в своей ненасытной липкости к её рукам, ласкам, словам. Он, в силу возраста расставшийся с ней на три года раньше, чем сестра, а потому и не успевший испортить отношений подростковым изломом, знал мать дольше, потому что знал её – лучше. В то время как она, дочь, избегала проявлений нежности, а всю заботу о родителях сводила к ежедневному, почти ритуальному, поцелую на ночь, Вовка, этот маленький психолог, втискивался третьим в родительскую спальню, создавал веселье каверзными и наивными вопросами, получал огромную порцию любви и счастья с двух сторон и убирался восвояси, оставляя взрослых продолжать игру-викторину «Откуда берутся дети?»

Когда в семью пришло несчастье, Светлана посчитала обиженной себя. И только после того, как поняла, что ухудшающее с каждым днём здоровье матери не каприз и не обман, ужаснулась. Но уже не могла ни пересилить неясного отчуждения, родившегося из страха привыкнуть и затем потерять, ни – как ни пыталась! – разрешить любить себя – ей, уходящей без возврата.

…До слёз захотелось к маме. Как непредвиденное следствие обострилась жалость к Сидоре Валерьевне – «сильной» женщине с неустроенной судьбой, ещё нестарой, но уже такой усталой от жизни, и от сына, и даже – так показалось – от самое себя, что невольно возникла безотчётная потребность помочь. Погода ухудшалась. Бил в спину ветер, под ногами всхлипывал март, сорными ручьями плакала весна; неожиданно, ни с чего, вспомнилась недочитанная накануне книга. Светлана не знала, с какой водой – дождём нахлестало или просто ноги промокли – впиталась в неё эта в высшей степени дерзкая мысль, только решила она, как героиня «Русского леса», пойти навстречу своему страху – прямо домой к Сидоре Валерьевне!

Едва-едва не помешал Санька: вывернул из-за угла некстати и вдруг; но торопился очень, глаз не подымал, по сторонам не смотрел; разминулись. На всякий случай Светлана выждала немного, походила с полчаса взад-вперёд, даже крюк сделала вокруг дома и подошла к нужному подъезду с другой стороны: мало ли, вдруг он вернётся? А ещё – набиралась решимости. Не к Саньке Света шла – к маме его. Да, именно так – к маме.

Сидора никак не ожидала, открывая дверь, увидеть перед собой эту. Маленькую, худую, с безвкусными железными кольцами в ушах, из-за которых то и дело съезжала (а она то и дело поправляла) шапка. Было не совсем ясно, как на таком узком лице помещались огромные, вот именно! – с две планеты! – глаза. В центре межпланетного пространства темнела коричневая точка земного происхождения – родинка. Обсерваторию в доме Сидора, да, делать не стала, но звёзды над головой изредка пересчитывала.

– Ты откуда? – спросила она, имея в виду нечто большее, чем просто прежнее местонахождение гостьи.

Угадала ли Светлана потайной смысл вопроса или ошибочно расценила его как шутку, только она без труда настроилась на особенную волну Сидоры Валерьевны и ответила впопад:

– Трудно сказать… Но – к вам.

И снова удивилась Сида: с полунамёка восприняла её мысли эта… В больнице – чуткая тактичность, сейчас – уму не постижимая понятливость.

– Проходи-мне-некогда-поможешь, – скороговоркой, без интонации пригласила она «эту… Свету» в комнату, где лежал Галиматьянов.

Георгий Кузьмич тотчас же нашёл, что ему полегчало и с готовностью, по-клоунски, вскочил с дивана:

– Вот-вот! Сюда! Сюда-сюда!

Светлана неуверенно остановилась. Сидора насмешливо, с нескрываемым любопытством наблюдала за обоими: сына им её подавай – ну-ну, получите! Вот такие, значит, у вашего Саньки… знакомства.

С кухни, раздражённо шаркая растоптанными матерчатыми тапками и постукивая по полу толстой деревянной палкой, появилась полная, высокая, намеренно горбатящаяся старуха. Она кратко и тяжело придавила взглядом Свету, протяжным «О-о!» отреагировала на зятя, и уже собралась по-хозяйски расположиться на освободившемся диване, предварительно сдёрнув с него постыдную тряпку, как Галиматьянов озвучил своё «я»:

– Куды? Моя лежанка! Чё мандибули-то отвесила?! Ась?

И как ни в чём ни бывало завалился на чистые, мягкие, лимонно-полосатые сидушки.

– Мама, вы ослышались! – кинулась Сида к сошедшей с лица старушке. – Милочка, забери дурака с собой, постой у подъезда, пока сын не придёт! Выметайся, изверг, тебе говорят!

Сида в панике заметалась по комнате: то хватая за руки Светлану, просительно заглядывая ей в глаза, то стягивая Галиматьянова с дивана, то усаживая мать подальше от скандала. Светлана изумлённо поднимала брови, но уйти не торопилась, Галиматьянов не хотел сползать с «лежанки», маме стало дурно в узком кресле, и она замахала на всех палкой. Сидора вдруг встала столбом посреди сумятицы и отрешённо сказала:

– Поливает какой… Всё закрыто, и то слышно.

Невольно все затихли и прислушались.

Дождь. Мелко и осторожно постукивал по подоконнику. Шептал. Просил участия. Что толку? Обижался и плакал. Бушевал. Сёк царапинами стёкла. В ответ на горькие слова сплошным потоком обрушился на окна.

Потемнело. Светлана неожиданно спросила:

– Вы ведь Георгий Кузьмич? – и усмехнулась: – Санька говорил, что вы… другой. А вы – умный!

– С чего ты взяла? – вспыхнула Сидора и едва не толкнула плечом стоящую вполоборота Свету. – Себе чету нашла? За чем же дело?! А сына моего – мне оставь.

Галиматьянов заинтересованно приподнялся, сел на диване, похлопал по местечку рядом с собой:

– Иди-ка, не бойся, я не кусаюсь. Откуда выводы такие?

– Мандибулы…– не удержалась от улыбки Света. – Они же – жвалы^[1], так?

– Хм… – удивился Галиматьянов. – И ты уверена, что тебе, – замялся, – подходит Санька?

– Вопрос в другом: откуда про мандибулы известно вам? Вы что заканчивали?

Сидора Валерьевна, вероятно, желала взглядом пригвоздить эту… девицу, но в результате лишь оторопело проследила за ней, прошуршавшей мимо и затем по-наглому расположившейся на диване, крытом дорогущей обивкой, рядом с опрометчиво приглашённым в дом бомжом. Содержание разговора двух фактически незваных гостей представляло для неё даже не китайскую грамоту, а инопланетные позывные, отправленные с чужой галактики не меньше, чем миллион лет... вперёд. Вывод, к сожалению, напрашивался один: бомж её дурачит, а девица – девка умная. Обидно. Не разглядеть золота в дерьме – такого с Сидой ещё не случалось.

За суматохой как-то забыли о маме. Старушка напомнила о себе сама: сползла с кресла, хотела опереться о палку, но не удержалась (ведь не специально же у неё рука соскользнула?) и плюхнулась на пол. Светлана вскочила и подбежала к ней прежде, чем Сидора Валерьевна вообще поняла, что так мокро шлёпнулось за спиной. Галиматьянов закатил глаза и сказал «Аллилуйя!»

– Ну зачем вы так-то?! – с невыразимой болью крикнула ему девушка, изо всех сил стараясь не дать упасть старухе снова: почему-то та всё клонилась и клонилась ей на руки. – Я не могу, она падает!

Сидоре стало стыдно: комедия была не нова.

– Мама, хватит, – негромко, сквозь зубы, процедила она. – Довольно, я сказала! – повысила голос, не наблюдая реакции.

Старуха недовольно подняла глаза на жалостливую дочь и разогнулась. Высокая, прямая, ни намёка на сутулость или старческую немощь. Семьдесят шесть лет.

– Дури много! – подсказал с места Георгий Кузьмич, и Светлана растерянно посмотрела на бабулю, взглядом вымаливая опровержение.

Нет. Не опровергла. Стояла – седая – и не раскаивалась. Сидоре даже показалось, что в глазах у матери – бесовские огни заплясали. И тоже растерялась.

Сидора Валерьевна не была злой, но так воспитали, пришлось соответствовать. Она ведь одна осталась у мамы – из троих детей. Брат, старший, умер очень давно, Сида его практически не помнила; знала только, что когда его хоронили, она путалась под ногами у взрослых, и никто не смел её прогнать. Лет пять, что ли, ей в то время было. А брату, Игнату, шестнадцать. Материя вот на его «кровати» – глубокой, деревянной (прямо ящик какой-то! – думалось тогда) – красивая была: красная, переливалась. А больше ничего об Игнате Сида не запомнила. Мама про него вообще молчала.

По сестре плакала. В самом «соку», как у подъезда шептались, ушла из жизни Клава. Замуж собиралась, да малый её, лейтенантик, со службы не вернулся – совсем. Как в воду канул. Ни живого, ни мёртвого. Клавка-то, как раньше с войны ждали, ждала. А потом соскучилась… Так и в записке написала, которую из кулака её, намертво зажатого в разломанной руке, еле вытащили. «Скучаю я по нему, мама. Может, там встретимся. Меня прости, ради Бога, а Сиду – береги». С крыши сиганула Клавка.

И мама Сиду беречь стала. С пятнадцати лет – столько ей тогда было – вдалбливать: не люби мужиков, пользуйся! Бери всё – и вон его, со свистом в форточку! «Не сама, дура! Его, его – в форточку!!!»

…Вздрогнула Сида. Голос матери, озлобленный, хрипой, на визг срывается – всю жизнь в ушах. И сейчас. И сейчас! О Господи.

– О Господи!!! Да что же это?!

Только-только стояла прямо, даже чуть назад выгнувшись, мама, как вдруг прерывисто хныкнула, как храпом поперхнулась, Свету оттолкнула и плашмя упала на пол.

Вскочил Георгий Кузьмич, в ужасе отшатнулась Сида. Оставляя грязные меты на дорогом ковре, весь мокрый и почти бесцветный, подбежал к бабуле Санька. Когда пришёл? Сколько был?

Сида бросилась к телефону. Это – уже не игра. Мама уходила из жизни. Соскучилась… по детям своим.

Как стёкла дождём, посекло стенаниями душу: Сидора безотчётно плакала.

– А я, мама! Я-то как же?! – шептала в трубку и не понимала, почему настойчиво, очень настойчиво с той стороны ей задают один единственный вопрос: «Адрес ваш? Какой ваш адрес? Живёте вы где?! Алло!!!»

Продолжение в следующем номере…