Виктор Бурцов

Гладышев дядя Петя

Всем! Павшим и живым участникам ВОВ

У моего друга детства, Драпова Сергея, был приёмный отец. Мы все его звали дядя Петя. Он в совхозе работал кузнецом. Тело его от постоянных физических упражнений с железом само превратилось в железо. Дома он всегда по пояс был раздет, и мы с Сергеем при его повороте торса, наблюдая за игрой мышц, переглядывались и, улыбаясь, махали головой так, что: «Ничего себе, бугорочки-бугорки?»

Дядя Петя никогда не кушал без выпивки. Жена, тётя Лена, для «аппетита» всегда держала что-то из спиртного дома. Выпить он мог много, но никогда не злоупотреблял спиртным. Как только он начинал выпускать периодически с силой воздух с ноздрей, тётя Лена, смеясь, произносила:

– Всё! Раз запыхтел Петя, значит, баки залил спиртным под завязку.

Вот это его характерное сопение, единственное, что указывало, дядя Петя хорошо выпил. Но про это знали в совхозе только местные жители.

Как-то дядя Петя зашел в столовую, где вино продавалось на разлив, и, вероятно, решив пропустить стаканчик в жаркий день, стал головой крутить в надежде увидеть знакомого, чтобы с ним выпить. В углу столовой сидела компания приблатнённых уголовников, недавно появившихся в совхозе. Один из них, увидев «корову», которую можно подоить на литр-два вина, указательным пальцем указывая направление движению дяди Пети, произнёс:

– Слышишь, Кент? А ну иди сюда!

Дядя Петя пару раз хмыкнул в ноздри, ответил грубияну:

– Если я подойду, то ты ляжешь?

– Что ты сказал козёл?

Вскочив из-за стола, блатной отбросил в сторону стул и вприпрыжку направился к «деревне» учить уму разуму, грозясь моргала выколоть. Как только его тело приблизилось на расстояние наковальни, с которой всю свою жизнь провел дядя Петя, он, как бы поднимая молот вверх, задел своим кулачищем по подбородку грубияна. В удар он вложил экономную энергию, что позволила доставить пришельца к тому месту, где сидел. Во время полёта «редиски» по обе стороны разлетались столы и стулья. Кореша смягчили приземление товарища, у которого сознание функционировало. Он потряс головой и, обращаясь к «деревне», произнёс:

– Ты что, бычара, нельзя было сказать, что в тебе дури больше, чем мозгов?

– Ты меня достал!

Дядя Петя направился в их сторону, но его слова «что к кому подходит?» врезались в сознание блатных. Забыв про еду и выпивку, компания растворилась из столовой.

Как-то в День Победы, хорошо уже «покушав», дядя Петя начал нам рассказывать о своих боевых буднях.

«Я был моряком. Корабль немцы разбомбили и, соединившись с пехотой, вскоре попали в окружение. Три недели выбирались. Когда к своим пробились, голодные как черти, зашли на рынок: еды много, а денег нет. Одна бабка дала бутылку самогона, а хлеба нет. Взял лепешку у одной, она в крик. Тут мент подскочил, наган выхватил, лепешку отобрал и – в отделение. Идет, материт, носком сапога меня в зад бацает. Как только не поносит, обзывая дезертиром. Не сдержался, как он меня в очередной раз ногой ударил, я бутылку в руке зажал и, развернувшись, донышком ему всадил в глаз. Глаз вытек. Мне суд и в штрафной батальон.

В батальоне у нас ребята были из всех родов войск. Когда заставляют наступать, впереди немцы, а сзади свои каратели, с пулеметами. Иной раз так обидно: чуть-чуть не хватило сил фашиста додавить. Эти бы пулеметы, что сзади нас… а...! что там говорить.

Мечта у нас была – захватить фашистский аэродром и на их же самолётах полететь и разбомбить Берлин. Трижды захватывали. Только до самолётов, а тут свои, вояки, что до самого Берлина за нашей спиной провоевали, нас отгоняют. Мы вновь мечтать начинаем.

Тот, кто ранение получал, тот как бы кровью свою вину искупил. После госпиталя в часть отправляют. Знаю, что и им не сладко пришлось, но морально так не унижали, как это приходилось испытывать нам.

Всю войну провёл в морской форме. Однажды рядом с нашими окопами через реку был подвесной мост. Мы с этой стороны моста, а деревня с другой. До наступления время есть, и пошел я в деревню за самогоном. Мост, как на ладони, что для нас, что для немцев. Страха не было. Ибо наш батальон уже четырежды формировался. От того времени, как я попал, нас двое осталось. Какая разница, когда убьют? Взобрался я только на мостик, сразу немец застрочил. Успеваю только ногами по дощечкам перебирать, а руками по канатам. Мостик вертится, так и норовит в воду меня сбросить. Не попал немец, вероятно, раскачка помогла.

Назад иду, только фриц застрочил, я бутылки вытащил из карманов и показываю, мол, это надо каким варваром быть, чтобы такое зелье расстреливать. Немец стих, видно, понимая, что у штрафбата на первом месте самогон, а только потом уже Сталин. Да ни дай Бог за такие дела мы бы их на салат покрошили. Так и шел, не пряча бутылки. Ржали наши, что-то смеясь, лопотали немцы, но я из ихнего за всю войну запомнил только «Ханде Хох». Мне ребята первому налили. А один говорит, мол, посмотри на свой клёш? Мать честная, клёш, как сито, а хоть бы где на ноге царапинка, не говоря уже о крови».

У дяди Пети была немецкая опасная бритва. Когда он собирался бриться, это надо было видеть, как он с ней обращался, как с чем-то живым, ибо прошла с ним все годы лихолетья. Она была уже настолько изношенна, что иногда он произносил:

– Мне бы ещё такую бритву достать и до смерти хватило бы.

Однажды я увидел такую бритву и, естественно, приобрел. Подарил на 9 Мая эту бритву дяде Пети и был счастлив, видя радость в его глазах.

В поселке Гаркуша Темрюкского района Краснодарского края на всех могилках участников ВОВ висит табличка-напоминание, что «Здесь захоронен участник ВОВ». Рука самопроизвольно тянется подправить разрушенный памятник, вырвать сорняк. Очень жаль, что эти люди сохранили нашу Родину, а Россия не может сохранить их места захоронения.

Зарыть иуду!

Во время войны в Кривом Роге произошел случай, о котором мне рассказала тётя Надя Коваленко, соседка по бараку.

Немцы, вдали от города вырыв ров противотанковый, глубиной более трёх метров, согнали к нему жителей, приказав встать по обе стороны. Предчувствие, что немцы задумали что-то страшное, витало в воздухе. Война! О зверствах фашистов, проигравших битву за Москву, ходили легенды; естественно, стоя у края рва, многие уже мысленно прощались с жизнью. Прошел час, картина не менялась. Гражданское население стояло с обеих сторон у края рва, немцы, держа автоматы наперевес, с собаками стояли в десяти метрах.

Пошел второй час томительных ожиданий. Со стороны города показалась колона грузовиков, покрытых брезентом. Количество машин из-за пыли сосчитать было невозможно. Первые два грузовика были загружены лопатами. Подъехав по обе стороны рва, отобрали людей, приказав разгружать лопаты и разбирать. Последующие грузовики, подъезжали по два к одному краю рва, два к другому. Из грузовиков по команде стали выпрыгивать люди, которых немцы заталкивали в ров, приказывая продвигаться к центру. Разгрузившиеся грузовики отъезжали, следующие подъезжали. Закончилась разгрузка, люди стояли во рву, плотно прижавшись друг к другу. Это были евреи, от малолетних детей до глубоких стариков. Родители держали детей на руках, взор их был обращён куда-то в необъятную пустоту, поверх людей, стоящих с лопатами надо рвом, среди которых были и их соседи. Старики с закрытыми глазами читали молитвы, только им понятные.

Для стоящих с лопатами людей, прозвучала команда:

– Зарывать иуду!

Молитвы стали звучать громче во рву. Наверху команду исполнять не собирались.

– Зарывать иуду! – зазвучала повторная команда, но с угрозой в голосе.

Собаки, заливаясь в бешеном лае, с приблизившимися автоматчиками готовы были разорвать не повинующихся людей. Но они только теснее прижались друг к другу. После чего раздались автоматные очереди, пули засвистели над головами у людей. У некоторых нервы не выдержали, но их быстро останавливали соседи, взгляд которых давал ясно понять, что сейчас зароем тебя первого.

После этого немцы дали команду евреям выходить изо рва в одну сторону, а жителям Кривбасса спускаться в ров с другой стороны. Вскоре «убийцы» и приговорённые поменялись местами. Стоящим вверху людям прозвучала команда засыпать. Старики продолжали распевать молитвы, придерживая детей, молодые начали выполнять команду. Немцы выжидали. После того как после проклятий с противотанкового рва понеслась нецензурная брань, раздались автоматные очереди с последующей командой закапывание прекратить и вновь поменяться местами.

Как только перетасовка была произведена, вновь прозвучала команда:

– Зарыть иуду!

Глина полетела на головы евреев. Родители опускали плачущих детей вниз, прикрывая своими телами. Молитвы произносили все, звук, вначале усиливающий, становился тише по мере засыпания. Кто зарывал, от слез не видели содеянного злодеяния. Нижние стонали, верхние рыдали, а арийская нация, улыбаясь, следила за теми евреями, которые стремились выбраться, посылали им пули в головы. Как только головы евреев скрылись, последовала команда расходиться по домам, а техника закончила засыпание. Из противотанкового рва образовалась братская могила.

Кто принимал участие, дома старались утопить горе в спиртном, но стон еврейской молитвы так и остался в их сердце на всю их жизнь. Далее тётя Надя утверждала, что земля в том месте неделю шевелилась. Но я склонен к другой версии: что страх содеянного заставлял долгое время обходить стороной те места, сделав их проклятыми.