Юлия Бекенская

Домовой

Дом был большой и чужой, пропахший дымом и сыростью. Отец перевёз их с мамой сюда год назад. В доме жил дед – до этого Витька его никогда не видел.

Деда Витька терпеть не мог. Почему-то именно его считал виновным в переезде. Огромный, неприветливый, с кустистыми бровями, говорил мало. Не то что с Витькой – и с родителями-то не очень разговаривал.

Мама с папой вечно пропадали на работе, а Витька оставался у деда на попечении.

Утро начиналось одинаково – дедова рука в жёсткой рукавице поглощала Витькину ладошку целиком и неотвратимо волокла в детский сад.

Витька выл в голос, басом, самозабвенно размазывая по физиономии холодные сопли, упираясь и пробуксовывая на скользком снегу. Потом замолкал, вдоволь наглотавшись морозной предутренней теми.

Выл по дороге в сад – от безнадёжности, орал на обратной дороге – от облегчения, что не забыли забрать, а дед шагал размерено по скрипучему снегу и на Витькины страдания ровным счётом никак не реагировал.

В одну из таких ходок дед заговорил, ни к кому особо не обращаясь. От неожиданности Витька орать перестал и прислушался, а рот так и забыл закрыть – очень уж необычные вещи дед рассказывал.

Говорил дед кому угодно, только не Витьке – заиндевевшим заборам, сизым фонарям, бесхозной собаке, от холода завернутой причудливым бубликом…

Тут, говорил, тебе не город. И дома здесь – настоящие, не то, что городские – коробки с окнами. Дома живые, и у каждого – своя душа. Хранит душу Домовой, беду отводит, за порядком следит. Если ты хороший хозяин – наградит, поможет, а если лодырь, или, к примеру, нытик и плакса – может и наказать.

С того дня Витька стал замечать странности. Его вещи терялись и находились в самых неожиданных местах. Рота пластмассовых солдат, построенная на столе для вечерней поверки, утром обнаруживалась спящей вповалку на подоконнике.

Витькин рисунок, любовно приколотый им на стенку, появлялся на кухне пришпиленным к потолку.

Особо доставалось ботинкам – они кочевали по всему дому. Шнурки сплетались и завязывались хитрыми узлами, изредка за ночь меняя цвет с чёрного на зелёный.

Витьке и так с трудом давались бантики и узелки, а тут ещё и эта напасть. Взрёвывал с досады, ругал Домового, но в итоге наукой завязывания шнурков овладел в совершенстве.

Случалось, Домовой тырил конфеты и жвачку, но взамен всегда оставлял плату – морковку, огурец или крепкую жёлтую репу.

Сколько раз Витька пытался подкараулить негодяя, да всё время засыпал не вовремя. А как проснётся – получай новый сюрприз.

Потом отец начал учить Витьку настоящей взрослой игре – шахматам. Когда парень освоил первые ходы, в дело опять вмешался Домовой. Витька оставил на ночь шахматную доску, а утром обнаружил, что кто-то сделал первый ход. Теперь, просыпаясь, первым делом Витька проверял, что изменилось на доске за ночь.

За год Витька подрос и, вроде как, поумнел, да и у новых приятелей был теперь в авторитете – не каждый мог похвастаться персональным Домовым.

Дома тоже произошли перемены – мама с огромным, как дирижабль, животом, была погружена в «Скорую» суетящимся папой, и спустя неделю вернулась с пищащим свёртком – так у Витьки появился младший брат.

Маме больше не нужно было ездить на работу, и жить стало гораздо веселее, хотя свободного времени совсем не осталось.

Витька научился развешивать пелёнки, лихо замешивал молочную смесь, исступлённо молотил погремушкой по спинке кровати: «Ма, смотри, ему нравится!». Вечерами остервенело возил по дому кроватку с орущим братишкой, чтоб дать вздремнуть отупевшим от недосыпа родителям.

Дед всё больше отлеживался в своей комнате, да и Домовой что-то притих – только ночью по-прежнему двигал шахматные фигуры.

Когда малому исполнился месяц, Витьке приснился сон.

Увидел во сне незнакомую женщину, всю белую. Проскользнула, будто, в дом тихонько, прошла на цыпочках, чтоб не разбудить маму с папой. Постояла у кроватки, дальше мимо Витьки прошла, а потом и поскреблась в комнату деда. А после, будто, дед вместе с ней из дома и вышел.

Наутро узнал, что этой ночью дед умер.

Беду принял по-взрослому, ушёл к себе, проревелся один, взахлёб, и больше не плакал. На кладбище не поехал, сказал: «Не хочу смотреть, как зарывают в землю моего деда». Слово «дед» он произнес впервые.

После поминок ушёл к себе и, как обычно, расставил шахматные фигуры…

*

Свёкор ушел тихо, во сне. Видимо, предчувствовал – совсем недавно сказал, что ещё с войны задолжал подруге с косой последнее свиданье…

Хорошо, хоть успел с малышом познакомиться. Будто действовал странный закон поколений – уходящий уступает место вновь пришедшему…

Мать склонилась над малышом и замерла: детские носочки, прежде заботливо разложенные в шкафу, красовались теперь на стенке, пришпиленные разноцветными кнопками.

Вместо погремушки в кроватке лежала отмытая до блеска, ярко-малиновая редиска.