Юлия Кожина

Зверь

Я всё и я ничто. Я центр вселенной и я малая песчинка на краю её. Я вершина созиданья и бездна разрушения.

Я хотел любить, но был отвергнут. Я хотел быть верным другом, но был изгнан. Я хотел дарить радость, но приношу боль. Я долго ждал возрождения, но очень рано умер. Я рожден человеком, но стал зверем.

Светает. В муках рождается новый день, медленно, продлевая боль и торжественно, эту боль возвеличивая. Ночь отступает, корчась в агоний, стремительно набирают силу предсмертные её судороги и забываются, оставляя пространство для новых страданий. И я хочу забыться предутренним тревожным сном, что бы услышать шаги приближающейся тоски, которая обязательно приведет с собой раздирающую ненависть, опустошающую ненависть, дикую ненависть и желание бежать, догонять и рвать на куски ускользающую плоть.

День еще не начался, а я знаю, он будет тяжелым. Я встречусь с прошлым, опрокину настоящее и уйду в мир потусторонний, фантастичный и живой, где предметы теряют своё обличие: окно не окно, а бездонный колодец – прыгни и не разобьешься; дверь не дверь, а бесконечный лабиринт – выйди и заблудишься; улица с домами, с пестрящей рекламой, с суетящимися людьми, с чужим запахом и чужими страстями – змеиный клубок, вечно копошащийся и жалящий всех без разбора. И я не я, а отголосок людского равнодушия и непонимания. Растворенная в их сердцах ненависть, отданная мне и сконцентрированная во мне. И ищет она выход, и выплесну я её. И будет ночь…

Кто я, что я, к чему я в этом мире? Нет ни смысла, ни пользы от моего пребывания в нем. Я паразит на чистом и гладком теле общества, уродующий своим существованием его благообразие. Не так ли вы негласно определили моё место среди вас? Не с теми ли словами вы травили меня в юности? Не с той ли потаённой мыслью вы встречали меня в молодые мои годы? Не о том ли вы будете судачить в необозримом будущем, собираясь теплыми вечерами на скамеечках и косо глядя мне в след? А ведь вы люди, а не паразиты. Люди… люди в шорах: не хочу видеть, не могу видеть. Вижу и знаю, что видят и знают все вокруг. Все травят и ты трави; все пинают и ты пни. А иначе выбьешься из стаи и пинать станут тебя, станешь изгоем, как тот вон, вон смотрите – идет… Плюнь ему в спину, стань героем, как все. Но в спину…

Рассвело. Надо заставить себя встать и идти. Сегодня страшный день, придется выйти из дома. Закончились продукты, деньги, бумага. Как хорошо, что все теперь рядом. Банкомат за углом, в двух шагах маленький уютный магазинчик. Его еще не закрыли. Огромный супермаркет давит на меня: я чувствую напряженные взгляды охраны, словно именно я больше похожу на злостного воришку; толпа покупателей с доверху набитыми телегами, будто завтра закроют все магазины города, ожесточенно толкается у касс, косо заглядывая в мою корзину и цепко ощупывая что там лежит. И в лице каждого появляется гордость: его продуктовый запас не идет в сравнение с моим, значит, еще не все так плохо – есть у кого хуже. Милые улыбающиеся продавщицы, завидев меня сбрасывают маску «чего изволите» и мстят мне за унижения, которые терпят за день от респектабельных покупателей.

За что? Я не хуже их. Я человек, как они, живой из крови и плоти. Я мыслю, я чувствую, я сопереживаю, я даже когда-то умел любить и прощать, теперь я умею бояться и ненавидеть. Я не похож на них.

Может быть, все к лучшему: я укрылся за каменной стеной, возвел полосу отчуждения, укрыл свой маленький мирок от нахальных и ироничных взглядов. Я никому не позволю копаться немытыми руками в жизни, что дана мне единожды и повторить я её не смогу, и хочу я быть тем кто есть, а не тем кого из меня хотели бы сделать чужие, не нужные мне люди.

Я голоден. И голод мой неутолим. Еда лишь средство насыщения, поддержания физических сил. Изматывает, доводит до исступления, до ломоты другой неведомый разуму, не подчиненный воле, но осязаемый голод. Я чую его запах резко приторный, густой и тягучий; запах крови и пота. Вот они едва уловимые первые и не смелые дуновения. Час за часом они будут становиться более явственными и различимыми, пока не заполнят собой всё моё существо, не истребят во мне мысль, маня за собой. Я обречен следовать за ними, как иссушенная земля не знающая влаги, летит пылью, гонимая ветром, не зная препятствий.

Улица. Здесь каждый поворот, каждый угол дома напоминает об унижениях, которые я молча проглатывал, об издевательствах, которые я безропотно сносил, считая их роком, злой судьбой и неизбежностью. Тут у школы, отморозки из местной крутой шпаны били меня по щекам, утирали лицо грязной помойной тряпкой, заставляли на коленях просить прощения за то, что косо посмотрел на одного из них. Лучше уж измолотили б в кровь, не оставив и живого места, били б хоть ногами, хоть железной арматурой. Не так унизительно… А здесь развязная толпа старшеклассниц, окружив меня десятилетнего беззащитного пацана, зло и хлёстко обзывала, цинично выплевала оскорбления моим близким, травила за «обноски», в которые я был одет и не отпускала, заставляя заплакать. И когда горькая слеза бессилия скатилась по моей щеке, они с воем радости пнули меня в грязь. Никто из проходящих, спешащих, ничего не замечающих людей не вступился, не помог, не защитил…

Каждый шаг по этой равнодушно безмолвной асфальтовой пустыне хранит насмешу. Меня преследуют тени прошедшего, кривляясь и угрожая, не дают забыть о моём ничтожестве. Желают добить, растоптать и забыть, будто и не был человек на земле.

Прошлое. Вот оно живое, из крови и плоти вырастает, идёт мне на встречу, не спеша, словно дает лучше рассмотреть, запомнить и так до боли знакомые черты. Она… Моя первая и последняя любовь, убившая во мне желание вновь испытать это чувство. Как же тебе было со мной интересно, весело и легко пока мы дружили детьми и как жестоко ты надругалась надо мной, когда мы выросли. Я писал тебе нежные письма, наполненные мечтами. А ты читала их перед своими друзьями и вы дико хохотали мне вслед, когда я случайно проходил мимо. Я пытался глупо и романтично за тобой ухаживать. А ты подавая надежды на взаимность, принимала их, а после выносила на осмеяние вашей толпы каждое моё слово, признание, каждый жест и несмелую попытку поцелуя.

А рядом важно вышагивает -  словно хозяин жизни -  муж. Первый красавец нашего класса, благосклонно принимающий и тогда, и сейчас внимание женщин. Баловень судьбы: богатая семья, престижное образование, хорошая должность. А помнишь ли ты тот вечер, когда упоённо взахлёб рассказывал мне со всеми подробностями, во всех деталях  как лишил невинности девушку, что я любил. Смеялся и над ней, и над моими слезами, что предательски текли из глаз, не испытывая угрызений совести. И плескалась в твоих глазах грязь, черная муть души; и не было в тебе жалости, человечности; и не чувствовал ты себя сволочью, а был ты для себя героем. И породил ты сына похожего на себя…

И теперь он еще совсем маленький идет, тычет пальцем в прохожих, подобно тебе смеется над увечьем, болью и страданием. Смех… Как я ненавижу смех. Сколько лет я боюсь выходить из дома, потому что слышу этот смех у себя за спиной куда бы ни шел. Он подобен свисту хлыста, который вот-вот опустится на спину, срывая кусками кожу, раскалённым углям, по которым надо идти если хочешь жить дальше, острому ножу, с пятнами запекшейся крови, рассёкшему твоё горло. Он звенит в ушах, не давая покоя.

В моём мире никогда не звучит смех. Я наполняю его болью и страданием, страхом и омерзением, презрением и ненавистью. Я творец несуществующих судеб, я создаю несуществующих людей. Я могу распоряжаться их жизнями: подарить радость, преподнести желаемое, сделать их счастливыми, а могу искалечить болью, убить тоскою, раздавить разлукой. Мне подвластно жить им или не жить. Здесь все подчинено мне и моему решению. А когда приходит время, я сжигаю листы несуществующих судеб, исписанные неровным почерком, будто трупы несуществующих людей, отправленных мною в крематорий. И полыхают они, и не остается памяти о них, словно и не было их.

Может быть, и меня кто-то создал, распоряжается мной, ведет по тернистой аллее лет и скоро сожжет меня не ведающей сострадания рукой. И осядет моя жизнь пеплом, забудутся багрово алые буквы судьбы и не останется памяти обо мне, и не будет души моей. А значит не будет раскаянья в совершенном, не будет сожаления о несовершенном. Мои деяния мне не подвластны, за меня все решено, ничего я не могу исправить.

Сумерки. Запах голода забивает мне ноздри, обжигает легкие, разжижает мозги. Нечем дышать, нечем думать – осталось лишь обоняние и осязание. Запах зовет за собой, властно и неумолимо вытягивая в струну мои желания, и играет на них, извлекая не музыку, а стон и крик. Меня не остановить. Скоро наступит ночь холодная и пустая. Я шагну ей навстречу, раскрыв объятия, и примет она меня, как неразумное дитя своё, и исполнит любой мой каприз, любое желание. И будет моей до первых лучей восходящего солнца, которое принесет новый день, новую судьбу, новую, написанную мною, повесть.

Безотчетно руки мои ощупывают предметы, не доверяя глазам. И как слепой кружусь я  по тесной душной комнате, ищу вход в лабиринт, заблудиться сейчас в котором единственная надежда обрести покой так ненадолго даруемый страждущему духу. Я спешу, я тороплюсь. Неуёмная дрожь во всем теле гонит меня вперед, не давая опомниться.

Я вырвался. Прохлада и свежесть не надолго вернули мне возможность дышать и на короткий миг собрать воедино осколки рухнувшего сознания. Зачем я вновь поддаюсь велению мне чуждому, я не хочу, но через минуту, повлечет меня за собой неведомая сила, раздавит меня… Только миг… И снова будет знак, он укажет мне путь… Будет звук…

Я слышу его. До боли знакомое постукивание её каблучков, эхом раздается среди многоэтажек. Не один раз, сидя у подъезда, я ждал, часами ждал его. И когда только ещё угадывал приближение её шагов, сердце моё сливалось воедино с ними. Тук-тук, тук-тук… сердце-шаг, сердце-шаг… Ты вечно одиноко спешащая домой. Тебя не встретят, не проводят. Время идет, не меняя людей и обстоятельств их встреч. И возвращается все: ты торопишься, я жду.

Я провожу тебя. Я медленно иду за тобой и не узнаю тебя. Ты изменилась. Ты была цветком средь сорной травы, но скосила тебя злая рука – ты сухая солома. Ты была чистым ручейком, но омыли ноги в твоей воде – ты сточная канава. Ты была хрупкой березкой, но спалили тебя огнем – ты обугленный пень. Я уничтожу тебя и верну ту маленькую беззащитную девочку, что отобрали у меня. Ты должна обрести свободу, я спасу тебя. Быстрее, быстрее… Я уже не иду, я бегу, я спешу за тобой. Успеть, не отстать. Моё дыхание учащается. Кровь пульсирует в висках, толчками бьёт по рукам, по ногам. Я ничего не чувствую. От меня шарахнулась чья-то тень. Жалобно заскулила и метнулась в сторону собака. Я зарычал ей вслед. Быстрее… В глазах темно и только пятном света вижу я твой силуэт впереди. Догнать. Ты уже близко. Ты знаешь, кто я и что мне нужно. Ты боишься меня. Твой страх растекается во мне, заполняя меня. Бойся. Ибо я очищающее пламя возмездия. Ибо я сила, обращающая реку времени вспять. Ибо я созидание и разрушение. Я заполняю собою пространство разделяющее нас, я обнимаю тебя ветром, уносящим прошлое. Я подобен молнии, несущей свет, ливню, дарующему живительную влагу и очищающему твой образ от струпьев прожитых дней. Я твоё спасение. Я должен успеть. Быстрее…

Ты у меня в руках. Твоё лицо близко, оно искажено страданием. Я вижу страх и ненависть в глазах. Ты рвёшь моё тело, вонзая острые ногти в кожу. Ты пытаешься ударить меня.

Я устал. Я остановлюсь на доли секунды, что бы набраться сил, восстановить дыхание и вернуться за тобой. Я слышу постукивание твоих каблучков мерное и неторопливое, ты знакомой дорогой идешь домой, не ожидая опасности. Я приду…

***

Дождь начался неожиданно в один момент, будто бы хлынула вода через тяжелые массивные ворота шлюза, открытые не ко времени. Гулко застучали капли по не успевшему остыть от дневной жары асфальту, капли омыли пропитанную пылью листву и напитали землю студёной влагой. Женщина, спешащая домой сквозь немного пугающий, но все же свой, почти не опасный двор, не открывая зонта, чуть прибавила шагу и спустя несколько секунд оказалась в подъезде, где было тепло и сухо, где был её дом.

На опустевшей улице, под шум весеннего грозового ливня, стоял на коленях человек, вцепившись ободранными пальцами в асфальт. По лицу его, перемешиваясь со струями дождя, текли слёзы. Как молитву повторял он одно слово: «прощаю». И не понятно было, прощает ли он себя или мир, в котором оказался лишним, непонятым. Мир жестокий, где, оступившись единожды, невозможно подняться, потому что никто не протянет руку, не скажет слов ободрения, не улыбнётся, не обернется в сторону человека, ставшего изгоем. Мир, который не принимает тебя таким, каков ты есть, и если не сумеешь переломить себя, став одним из тысячи, он убьёт тебя, скомкает и выбросит, как ненужную поломанную вещь.  Мир равнодушия, непонимания, нежелания понять и неумения прощать.

Прощает ли он, что было или всё, что еще может быть. Текли капли дождя, текли слезы, уходили минуты, а он всё стоял.

Дождь закончился. Гроза принесла облегчение. Стало свежо. Человек упал ничком и так остался лежать.

В глубине дворов послышались нечеловеческие крики, раздирающие глухую ночь, будто стая шакалов вырвалась из долгой неволи и теперь готова бежать на запах крови. Их шаги приближались. Толпа подростков, матерясь, остановилась у распростертого на земле тела.

Били долго, жестоко. Ногами, палками. Чем придется и куда придется. За что? Просто так.