Виктор Бурцов

Ожоги, не совместимые с жизнью – только в медицине

(Отрывок «Постулаты здоровья и долголетия»)

В 1947 г. сделали страшную голодовку. Почему утверждение, что сделали голод руководители СССР? Мамы родственники жили в Ставропольском крае, но в сторону Краснодарского края, Украины не принимали ни переводы, ни посылки. Кроме того, зерноуборочная техника была такова, что на полях оставалось много не убранного зерна, но собирать не разрешали объездчики, да 58 статья.

Маму объездчик «поймал» с зерном в кармане фуфайки. Заставил высыпать, а зерно втереть в землю. Пообещал не заявлять только в знак благодарности погибшему мужу, сделавшему в его доме печь. А отпустить с зерном не мог, ибо тогда его посадят.

Я ослаб от голода так, что не мог держать голову, она меня валила, но лежать я не мог, орал, боясь, что сестра тайно что-то скушает. Поэтому мама сажала меня на припечек печи в угол. Стены с двух сторон поддерживали голову, мне всё было видно. Однажды зимой, схватив ведро, мама побежала за барак к колодцу за водой. Услышав, что на плите булькает вода, но не пахнет, решил посмотреть. Оторвал голову от угла, она, набирая скорость, понеслась в сторону раскалённой плиты. Тело сделало кульбит, нога ударила по краю миски, в которой кипела вода. Миска перевернулась, выплеснув содержимое на меня. Кипяток ошпарил меня. Вода, которая попала на плиту, стала испаряться, а я, визжа на раскалённой плите, как поросёнок, стал в этих парах вариться. Восьмилетняя сестра сил не имела меня стащить и тоже начала визжать.

Утром, прослышав о несчастье, к нам зашёл директор совхоза узнать, чем помочь сможет. Мама вытащила меня из тряпья за ногу, ибо руки, спасая голову, весь жар плиты приняли на себя. Вид у меня был ужасный. Цела была только голова, всё, что ниже, было больше похоже на пузырь, наполненный мутной жидкостью. О том, что в моём теле ещё находится жизнь, говорили глаза, наполненные болью.

– Он до вечера не доживёт. Земля мёрзлая, помогите выкопать могилу, – произнесла мама, рыдая.

– Ты что, Маруська, совсем от горя разум потеряла? – произнесла соседка, Дулина Матрёна Григорьевна. И, уже обращаясь к директору, произнесла: – Дайте нам подводу, в больницу посёлка Сенная съездить.

Вскоре на директорской двуколке по берегу Таманского залива кони, управляемые мамой, мчались за 20 километров к больнице посёлка. Я, закутанный, лежал на животе бабы Моти. Она была 1898 года. У неё было пятеро детей, трое из которых работали, и только двое учились. В марте 1946 г. мужья мамы и Матрёны Григорьевны погибли, разбирая разрушенные войной дома. Они были печниками, кирпич шёл на строительство печей в новых домах, которые строили из самана. Смерть их была, как и все, глупая. Подрывали стену с одной стороны. Толкали с другой. Стена не падала. Решили отдохнуть в тени стены. Ученик их курил, но, чтобы дым не пускать на старших, встал, и, подойдя к стене, ударил по ней ладонью и произнёс:

– Когда же ты завалишься?

Стена завалилась! Дулин умер сразу, а Бурцов ещё немного пожил, но всё просил, чтобы парнишку не наказывали, ибо сами виноваты, сев не с той стороны. Люди после войны и так жили как одна семья, а это общее горе нас сблизило ещё ближе.

Больница в посёлке не работала. Проходивший мужчина, узнав, зачем приехали, посоветовал обратиться к бабушке-целительнице. Но так как народные целители могли лечить только «белых медведей», он просил не говорить о его подсказке.

Бабушка набрала в выварку коровяка, попросила всех присутствовавших помочиться, добавила воды. Размешала раствор, подогрев на плите до температуры тела, а затем опустила меня в этот раствор. Мои глаза закрылись, а голова неестественно дернулась.

– Помер Витька! – произнесла Матрёна Григорьевна, перекрестившись, заплакали с мамой.

– Типун вам на язык! Раствор боль с тела снял, вот он после всех мучений заснул.

Люди, прослышав об обожженном мальчике, стали приходить к целительнице в гости, неся с собой, кто пол початка кукурузы, кто пол стакана молока, а кто и просто с пожеланиями поправиться.

Получив ожог, который считается в медицине не совместимый с жизнью, я был излечен за неделю. Когда вернулся домой, сестру удивляло не то, что жив, а что голову стал держать. Она меня больше с тех пор не валила.

Мама, практически, всегда была на работе. Я спал, она уходила, вечером засыпал, она приходила, поэтому я постоянно находился с бабушкой Мотей. Кто новый не заходил в квартиру, я сразу просил рассказать бабушку, как помер Витька. Она смеялась и со словами, мол, сколько можно, начинала повторять.

Во время её рассказа я показывал присутствующим людям, как падала голова, не забывая показать ладошки рук и ноги. От этих ожогов память осталась у меня только на икре левой ноги, заметен маленький шрам.

Лет 10 назад случай представился вспомнить это своё спасение. Став переселенцами из Казахстана, мы с женой часто наведывались к её подруге, а моей куме, – Лене Киченко. Однажды приезжаем, а она сразу мне, мол, пока мы с Ниной кушать приготовим, ты отвези под отвал Муську. Как оказалось, её собака, кавказская овчарка, решила с Муськой поиграть и с полтуловища её кожу сняла.

Кошка лежала на веранде. Содранной шкуры я не видел. У Муськи через плёнку были видны все внутренности. Хвост без шкуры состоял из позвонков. Кошка смотрела на меня глазами, переполненными болью. Рот открывался, но звуки не произносились. В тот миг я увидел себя в далёком 1947г.

 – Лена, давай я её вылечу?

– Ой, делать тебе не чего. Лечи, только до вечера она не проживёт!

Я попросил крестника Митю принести коровяка. Митя принёс, но от коровки, у которой, вероятно, зубы плохие, ибо больше было овса, нежели навоза. Коровяк я перемешал со своей мочой и дважды процедил через марлю. Потом взял тампон и смочил раны. Кошка закрыла глаза, рот.

 – Сдохла Муська, – произнесла дочь кумы, Юля.

– Нет, Юля, раствор с неё боль снял, она уснула. Мы завтра уезжаем, а ты три-четыре раза на день смачивай ей раны и она поправится.

Через пару месяцев мы вновь побывали у кумы. Я про кошку забыл, как вдруг она встречает меня. Словами не передать нашу встречу. Вы бы видели, как она меня ласкала! Её головка скользила несколько раз по одной ноге. Затем всё повторилось с другой. В этот миг глазёнки были прикрыты. Только характерное кошачье мурлыканье, выходившее из самого её сердца, объясняло, как она меня «уважает» и рада этой встрече.

Муська целый день от меня не отходит. Кушать садимся, она на руки прыгает. Спать лёг, она калачиком на подушку у моей головы. Начал искать на теле места стыковки старой кожи с новой шкуркой. Они отсутствуют!

Газета «АиФ» как-то задала вопрос: «Могут ли кошки ревновать?» Но не российскому кошатнику Куклачёву, а Н.Н.Дроздову. Ответ, естественно, как я и описывал ранее: это может делать только человек.