Светлана Малышева

Бред Галиматьянова

Начало в №№ 21, 22

…Он замолчал. Галиматьянов с момента его появления вообще не проронил ни слова; ну, разве только «Садись, што ль» сказал. Он думал. Вот сроду бы никто не догадался – о чём! Потому что думал Галиматьянов о дожде. Он и не знал, что на улице дождь. Ну, мокрый парень, и мокрый, подумаешь! Но ведь когда подумал, интересно стало! В марте. Дождь. Аккурат восьмого. Ну, надо же, как бывает! А он и не знал. На улице давно, значит, не был. Когда выходил-то последний раз? Вчера? Да нет, какой вчера: дня три назад, поди. А зачем же он выходил? А, да… За самогоном. Полячке из подвала в доме напротив сколотил лавку, которую её мужик, конопатый Дёма за один ухабистый «присид» разломил надвое. И сбежал, не дожидаясь колотушек от разъярённой бабы. Во! А он-то как раз пошёл на промысел чего бы выпить. У полячки горючее всегда есть. Ну, а у него, у Георгия Кузьмича, руки. Так и сговорились. А на улице, стало быть, дождь. Санька вымок весь. А зачем пришёл, так и не сказал. Иль говорил?..

– Так чё надо-то? – спросил он тут же, как эта мысль ему в голову вступила.

Санька растерянно вскинулся.

– Та-ак… Просто. Тебя вот решил поздравить. Вспомнилось как-то… Само собой. Не надо было, что ли?

– А в пакете?..

– Подарок. Труба подзорная, – Санька торопливо, с готовностью, принялся разворачивать. – Помнишь, ты хотел?

– А… –  Галиматьянов снова задумался. Да, трубу он всегда хотел. Да Сидора смеялась всё: «Маленький тоже! Обсерваторию я ещё в квартире не делала! Поинтересней чего-нибудь придумай. А Саньке вон бинокль купи, и хватит ему».

Бинокль так и не купили, а о трубе и вовсе не вспоминали. А Санька, ты смотри, на рожденье подарил! Ну-у, сын! Умнеет, что ли?

– Саньк, ты поумнел, никак? – не вытерпел, спросил Галиматьянов.

Саньке стало неуютно. В нём нарастало тёмное раздражение, которое затрудняло дыхание и заставляло непроизвольно сглатывать слюну – как при близкой тошноте. Он уже почти ругал себя: за то, что пришёл, что потратил столько денег (мать прибьёт, когда узнаёт); что подарок, наверно, дурацкий, а отец у него – бомж. Но главное, за то, что он – его сын! И вдруг почувствовал, как загорелся, зачесался правый кулак: захотелось двинуть им куда-нибудь в живот этому ухмыляющемуся придурку, – в живот, но не в лицо! Не в лицо! Это неожиданно чистое, свежевыбритое, слегка (всего лишь слегка!) постаревшее лицо было столь непохоже на то, что Санька ожидал при встрече увидеть, что наряду с удивлением оно вызвало в нём какую-то безотчётную младенческую радость. И именно эта радость, а не сам он, в ответ на обидный отцовский вопрос глупо выдохнула:

– Ага!!!

Впервые отец взглянул на него с любопытством. Можно было подумать, что он разгадал все тайные ходы душевного подземелья сына, все секретные стёжки, ведущие из его опасных глубин к великому центру – состраданию.

– Стыдишься меня, сын? – Галиматьянов на мгновение сбросил одну из многочисленных масок, которые примеривала на него жизнь. Его взгляд посерьёзнел, голос окреп, он выпрямился и подобрался; но почти сразу и сник, опустив плечи и нелепо крякнув.

Санька промолчал и спрятал глаза. Ему и впрямь было стыдно. Но сквозь какую-то судорожную неловкость за отца он уловил в себе и кое-что похуже: ему вдруг до скрежета в зубах стало ненавистно имя Санька. Словно это был неотступный позор его существования. Ему захотелось быть даже не Александром, а – сыном. Так, как в эту мимолётную секунду единения с отцом. Не в силах сдерживать рвущиеся наружу чувства, Санька вскочил в страшном смущении и уронил табурет. Георгий Кузьмич остался сидеть; он не поднял головы и даже как будто не заметил выходки сына.

– Я пошёл. Мне надо… – слова вылетали непроизвольно и звучали фальшиво. Санька окончательно смешался и попятился к выходу.

Галиматьянов так и не посмотрел на него.

Он снова ушёл в свои мысли. У него ещё никогда не было такого дня рождения. Обычно в этот день робел он, поэтому чувство, которое он обнаружил у себя в сердце сегодня, его поразило. Это было… приятно! Это было… уважительно. И даже – обыденно. То есть так, как и должно было быть во все его дни рождения на протяжении сорока девяти лет. Но не было. Вот в чём загвоздка! Возможно, именно этого ему и не хватало: естественности положения. Кто виноват, что он родился восьмого марта?! «Марта. Восьмого!» – Галиматьянов скептически дёрнул бровью. Сущность у него, значит, бабья. Вот в чём дело-то! Плохо. Меняться надо. Поди, поздно. Что он, полувековой индивид-у-ум, может в себе изменить? Страх перед жизнью? Он ведь трус! Боязнь вернуться обратно – туда, на поверхность?! Что, кроме имени, в его руках?

Георгий Кузьмич встрепенулся. Фамилия! Вот что ведёт его по неверной тропе! Фамилия досталась от отца. А отца своего Галиматьянов не знал. Он был – где-то и когда-то, но ни разу за всю жизнь его интерес не пересёкся с интересами брошенной семьи. Найти отца сейчас? Нереально. Ему никак не меньше семидесяти! А то и больше. А то и – вообще…

Георгий Кузьмич хмыкнул и тряхнул головой: ему не совсем понравилось такое внезапное ответвление мысли. С другой стороны – он и сам папаша, а значит, Санька впрямь поумнел, раз об нём, об своём родителе, вспомнил! А и где он? Санька? А ушёл! А он и не заметил – со своими-то нарочно исковерканными мыслями! Правильно сын сказал: чего он из себя бомжа неграмотного корчит? А? Привычка? Пропади ты! Галиматьянов сплюнул на пол. Зло так, смачно. День рожденья, будь оно! Вот он, дождь восьмого марта! Родился б летом – снег пошёл бы!

И тут он вспомнил! Было дело!

Ему тогда исполнилось пятнадцать, но так погано было на душе, словно она, душа его, чуяла плохое, что он слукавил, вернее – взбунтовался: нет, нет у него сегодня дня рождения! Ему всё ещё четырнадцать. А пятнадцать будет… летом! К примеру – в июне. Восьмого. Что? Кто может запретить? Он сам себе хозяин! Как тот не в меру деловой римский цезарь, который однажды в угоду собственному тщеславию переименовал месяцы! А он, Жорка Галиматьянов, всего лишь передвинет своё рождение на девяносто дней вперёд.

Передвинул. Сделал вид, что так и надо. Был весел и смеялся, вместе со всеми чествовал девчонок, купил матери букетик, а бабушке платочек – цветастый, большой. Ба обрадовалась, а мать у дома сидела пьяной, цветов не поняла. Буркнула что-то вроде «бутылку давай» и уронила мимозы под ноги. Он не обиделся. Он ждал лета. И оно пришло – холодное, неясное, почти без солнца. И в свой новый день рождения Жорка был скучен и хмур. С утра накрапывал дождь, ветер то сгонял, то разгонял тучи, и к обеду небо подало крупу. Мелкий и злой снег просыпался на землю, мимолётно исцарапав подзасохшую болячку Жоркиной души. Он сходил на свалку… и узнал про мать. Так вот и выпил в первый раз.

Да, есть, наверно, неудачники с рождения. У таких и снег летом случается, и жёны их бросают, и дети вслед плюют. Галиматьянов чуть не всхлипнул. Ему надоело возвращаться в прошлое, и он решил пройтись по настоящему. Дождь на улице? Тем лучше. Голова просветлеет. Он засунул ноги в свои «дермотопы» – стоптанные, ободранные летние ботинки – и ударом кулака распахнул низкую подвальную дверь.

За дверью стоял Санька. Мокрый, продрогший и какой-то потерянный. Галиматьянов даже растерялся сперва: чё надо-то? Но потом чхнул – и буквально, и фигурально – подтянулся и выбросил своё неожиданно отяжелевшее тело на поверхность, прямо на сырую, грязную, местами обледенелую землю. И потопал себе, краем глаза заметив, что Санька в точности повторил его маневр: так же неловко и неэстетично ткнулся лбом в прошлогоднее месиво листвы, обнажившееся из-под талого снега, так же измочил и перемазал брюки и с досадой пнул камень, с которого предательски соскользнула рука.

Галиматьянов шёл по лужам. И по снегу. По льду и по старой траве. Застревал в грязи. Сверху на него падал дождь, а сзади прожигал глазами Санька. Он шёл – никуда. Просто гулял. И даже ни о чём не думал. Разглядывал мир, в который попал – с удивлением. Только небо было почти белое, весь остальной мир был серым. Стволы деревьев чернели сквозь эту серость, как трещины чернеют в рассохшейся летней земле. Дома были серыми сплошь: даже те, которые жёлтые или красные, даже те, которые со стеклянными витринами и зеркальными фасадами. В серых стёклах отражалась серая жизнь. «Говорила мама: не входи в эту серую жизню, не живи в этом сером подъезде…» – переиначилась в памяти детская страшилка о красном рояле. «Красный! В детстве всё должно видеться в розовом цвете. Но не всем. Н-да…»

Георгий Кузьмич невольно хмыкнул. Санька за спиной почему-то хмыкнул тоже. Галиматьянов хотел обернуться, но передумал. Пошёл дальше, не останавливаясь, не оглядываясь. Но – наблюдая.

Серая птица низко пролетела над головой. Чуть крылом не задела. Галиматьянов голову пригнул, а спину – выпрямил. Заболела спина, хрустнула. Давно он так не ходил, всё больше сгорбленный. Глаза, и те горбатые стали: всё книзу, книзу их тянет.

А машин-то сколько! Как в первый раз Георгий Кузьмич их увидел. И все – серые. Грязью забрызганные, дождём умытые, лужами серыми вновь исхлёстанные. Люди тоже… Не серые – синие. Замороженные. Кое-где подтаявшие. Местами – попорченные. А то и совсем пропавшие. Такие, как он, например. Рыбы дохлые, а не люди! Санька, тот не рыба, но и он – испорченный. И чего прицепился, правда? Вот разве вышел бы он, не будь Саньки, на улицу – в грязь, в сырость? В промозглость мартовскую? Разве брёл бы, куда не зная, зачем – не думая, в свой пятидесятый день рождения? Гонял бы разве мысли давно забытые по засоренным каналам серого своего вещества?

Галиматьянов вздрогнул и остановился. Его ум разговаривал с ним. И это его поразило.

Санька брёл за отцом, повторяя все его движения. Вздрогнул, как он, согнулся, втянул голову в плечи. Постоял. Долго постоял. И вдруг – почуял. Отец испытывал боль. Страшную, адскую, но – не физическую. Санька слушал, как боль взрывает душу изнутри. Это происходило с ним. Через отца. Сын шёл за отцом, наивно желая понять, что происходит с такими на улице, как ощущает себя отброс под ногами, когда любой может пнуть, раздавить, затоптать. Два часа всё было напрасно, Санька ничего не чувствовал. И вот…

Он упал на колени, обхватил руками голову. И завыл. Боль распирала сердце. Боль заливала разум. Это была не просто боль – это был гулкий стыд, отдающийся эхом-болью.

Отец и сын, они валялись в грязи посреди серого мира действительности и кричали. Вокруг быстро собиралась толпа.

Продолжение в следующем номере…