Светлана Малышева

Бред Галиматьянова

(маленькая повесть)

Начало

Галиматьянов жил один: соседей у него не было. Столь редкая удача подвалила лет пять назад, когда он, тогда ещё хлипкий мужчинка с повадками белой крысы, крепко и безнадёжно заболел. Собственно, вся болезнь заключалась в довольно связном рассказе о прежней жизни Галиматьянова, которая плавно и незаметно перетекала в жизнь нынешнюю и обратно. Соседи сочли рассказ бредом, самого рассказчика – психом, захотели его сначала изолировать, потом – побить, и после того, как исполнили одно за другим оба желания, оставили беднягу в покое. Забыли.

Галиматьянов наслаждался тишиной и одиночеством. Вдруг появилось время на себя; он занялся фигурой и неожиданно подрос. Пришлось научиться кланяться входу, равно как и выходу; учиться оказалось больно и утомительно, но однажды он, бородатый подросток, впервые вошёл к себе, не набив шишку на лбу. Галиматьянов решил это дело отметить и… сбрил бороду. Сначала он её долго кромсал и резал, пытаясь выровнять, но сегодня, пристально вглядевшись в зеркало, передумал и убрал с лица полностью. Сразу помолодел, во взгляде появилось выражение глуповатой незрелости, уголки губ невольно разъехались: Галиматьянов боязливо улыбнулся.

– Так вот в чём дело! Мне – песят! – воскликнул он, приятно удивлённый. В последние годы как-то не вспоминалось о праздниках: ни о личных, ни вообще.

Галиматьянов засуетился: посчитал, что такой кругляк нужно как следует вспрыснуть. Налил. Выпил. Налил ещё. Стало скучно. Захотелось шума, гостей, закуски… Стакан дрогнул, самогон впитался в стол. В свой день рождения, – подумал Галиматьянов, – человек беззащитен: может быть, потому, что на самом дне сознания у каждого гнездится память о появлении на свет. Он вспомнил, как униженно чувствовал себя всякий раз, когда приходилось ожидать поздравлений, а их всё не было: плохо мужчине родиться в женский праздник. А он родился. Иногда жалел, что вообще. Жизнь как-то не задалась.

В школе дразнили…

«Эй, ха-ха! Девчачья галиматья! Прыщавый гном! Беги скорей к бабуле, а то ей плохо станет! Фью! Нюня! Иди, подерёмся! Куда-а?! Эге-гей, харкота!!! Лови его! Лови!!!»

Галиматьянов тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Почему он всё так ярко помнит? Зачем память то и дело возвращает его в неудавшееся детство? Чтобы лишний раз заставить пройти через страшную и малопонятную процедуру разлучения с матерью? Он до сих пор не понял, почему нельзя было оставить его, пятилетнего, пусть с оборванной и пьяной, но – матерью. Галиматьянов любил мать. В те годы он не смыслил, каких «туней» она ест и почему так долго не бывает после этого дома: что такое «туне-ядка», уразумел лет в десять, – но как мог, помогал, когда она жила неподалёку: на ближайшей городской свалке. И в пятнадцать впервые напился, узнав, что «её тут надысь мусоркой задавило». С того дня основным для Галиматьянова стало здоровье «ба»: она с трудом перенесла похороны своей непутёвой дочери.

…В дверь постучали. Галиматьянов дёрнулся и зачем-то схватился за стакан. Крепко сжимая его в потной руке, затих. Постучали снова.

– Хто? – спросил хрипло, с недоумением вслушиваясь в свой голос.

– Гости! – бодро ответили снаружи.

– Костей не ем, – мрачно пошутил, косясь на вход. – Иди по-доброму.

С той стороны помолчали. Галиматьянов осторожно поставил стакан на край стола: чтоб удобней было схватить и бросить, если что. Он слышал, как переминается с ноги на ногу непрошенный гость, как хрустит нервно пальцами. Не выдержал, встал, подошёл ближе.

– Ну… – произнёс угрожающе. – Кому сказал, иди по-доброму?

За дверью неловко кашлянули:

– Я… это… Поздравить пришёл. С рождением.

Галиматьянов оторопел. Недоверчивым взглядом попытался просверлить дыру в облезлой двери. Не вышло. Тогда он решил схитрить.

– Ну-ка… Скажи ещё чего-нибудь! – попросил, надеясь узнать голос.

– Ты б пустил, что ль, – послушно раздалось в ответ.

Галиматьянов задумался. Сгорбившись, он стоял и честно перебирал в уме все известные ему «разговоры» бывших знакомцев. Похожего не находилось. Хотя… Был один вариант – подходящий. Но уж больно нереальный. Галиматьянов ему не поверил. И потому зло пообещал:

– Не свалишь, гостинец, – морду набью.

«Гостинец» прерывисто вздохнул – как всхлипнул, потоптался с минуту   и – свалил. Галиматьянов сдержал желание полюбопытствовать, не оставил ли чего на пороге незваный человек – ему этого не надо было. Он от подарков давно отвык. Как и от гостей. Было время – злоупотреблял. Шумные компании, дорогая выпивка, дары – с угодливым размахом…

«Примите, дорогой наш Георгий Кузьмич, эту редчайшую китайскую вазу! Вот документики: ей не меньше семисот лет. Нет-нет, ну что вы! Какое безумие?! Это от нашего коллектива, так сказать!»

А в «коллективе» и было-то пять человек. Галиматьянов сморгнул наваждение. Что-й-то не то с ним сегодня творится. К чему прошлое ворошить? Он прошёл к столу, тяжело ступая по холодному полу, и присаживаясь на заляпанную чем-то жирным табуретку, неловко двинул локтём. Стакан, забытый на краю, покатился по столешнице, но не упал, а завис, на две трети выступив над полом. Галиматьянов несильно стукнул по столу кулаком. Стакан не сдвинулся ни на йоту. Стукнул погромче. Никакого результата. Обозлился и долбанул так, что подпрыгнула бутылка с самогоном. Обыкновенный, «двухсотгранёный», стакан лениво шевельнулся и кувырнулся вниз. Галиматьянов с интересом нагнулся посмотреть: что-то звона не слышно. Стакан, как ни в чём ни бывало, стоял рядом с уродливой ножкой обшарпанного стола. Галиматьянов довольно ухмыльнулся. Вот так же и он: его сгоняли – он держался, его сбрасывали, а он вставал. Но однажды подняться не дали…

«Сожалеем, господин Галиматьянов, вас обманули: этой вазе никак не больше двух лет. Конечно, и речи быть не может, чтобы выдать ссуду под такой залог. Ещё раз, уважаемый: от души сочувствуем, но ваша «документация» на древность – чистейшей воды подделка! Придётся обратиться вам по другому адресу».

Обратился – на свою шею. Еле ноги унёс. Жена ультимативно заявила, чтоб о продаже коттеджа даже не заикался. А куда деваться? Деньги-то нужны! Ещё хватило ума не кланяться мафиози. А то бы где сейчас был? Там же, где друг Розов: в предбаннике ада, в ожидании своей сковородки. Розов-то всё и затеял, за его спиной провернул, помощничек. От этой сделки за версту несло! На ней и погорели. «Коллектив» разбежался в панике, фирма обанкротилась. Розова подстрелили у подъезда: не расплатился. А он, Георгий Кузьмич Галиматьянов, без пяти минут (ну, пусть без получаса!) нефтяной магнат, депутат городской Думы, вынужден был публично признать свою несостоятельность. Работать устроился лифтёром, чтоб не на виду у людей.

Размышления пришлось прервать: в дверь снова постучали. Галиматьянов выпрямился (а он так и думал – согнувшись, глядя на стакан), и с места гаркнул:

– Зашибу гада!!!

– Ну и шибай! – был неожиданный ответ. Причём дверь ответствовала тем самым, слабо знакомым, но почти нереальным голосом, которому Галиматьянов не поверил в первый раз.

Георгий Кузьмич решил от сомнений избавиться. Он тяжело, опираясь на грязный кулак правой руки, поднялся и нетвёрдой походкой направился к выходу.

– Чего надо-то? – поинтересовался снова – так, на всякий случай.

– Открывай, – хмуро посоветовал пришелец.

И Галиматьянов открыл.

Продолжение в следующем номере…